было чисто, прибрано, но чувствовалось напряжение — как перед грозой. На столе стояла нетронутая еда, на лавке лежала раскрытая Библия.
— Ты знаешь? — спросила Татьяна.
— Знаю, — Елена кивнула. — Коля рассказал. Он видел... — она запнулась. — Он видел, как ты мылась ночью. И как этот немец... — она не договорила. — Татьяна, прости меня. Я не знала. Я не могла помочь.
— Ты ничем не могла помочь, — Татьяна покачала головой. — Никто не мог. — Она взяла Елену за руки. — Слушай меня. К вам подселят лейтенанта. Штайнера. Он молодой, горячий. Капитан сказал, что он будет вежлив, если ты будешь вежлива. Но если нет...
— Я поняла, — Елена сглотнула. — Я буду вежлива. Я буду делать все, что он скажет. У меня нет выбора.
— Выбор есть всегда, — тихо сказала Татьяна. — Но иногда цена выбора — жизнь. Твоя. Колина. — Она помолчала. — Я заплатила свою цену сегодня ночью. И буду платить каждую ночь, пока они здесь. Но Варя жива. И она будет жива. Это то, что держит меня на ногах.
Елена посмотрела на нее — на платье с васильками, на распущенные волосы, на синяк, который уже начал проступать на шее.
— Ты красивая, — сказала она вдруг. — Я всегда завидовала твоей красоте. Но сейчас... сейчас я молюсь, чтобы я не была красивой. Чтобы он прошел мимо. Чтобы выбрал кого-то другого.
— Он уже выбрал, — сказала Татьяна. — Капитан сказал, что Штайнер положил на тебя глаз. Когда они въезжали, он видел тебя у колодца.
Елена закрыла глаза. Губы ее задрожали.
— Господи, — прошептала она. — За что? За что нам это?
— Не знаю, — Татьяна обняла ее. — Но мы выживем. Мы должны выжить. Ради них. — Она кивнула в сторону комнаты, где спал Коля. — Ради наших детей.
С улицы донеслись голоса — немецкая речь, смех. Татьяна выглянула в окно. По дороге шли двое солдат с винтовками, толкая перед собой мужчину в рваной одежде — местного, которого они, видимо, задержали за комендантский час. Он шел, понурив голову, не сопротивляясь.
— Мне пора, — сказала Татьяна. — Капитан вернется к обеду. Мне нужно быть дома. — Она сжала руку Елены. — Держись. Если что — я рядом. Мы рядом.
— Спасибо, — Елена кивнула. — Ты хорошая подруга, Татьяна. Я не забуду.
Татьяна вышла, пересекла двор, вернулась в свой дом. Варя уже поставила тесто, мыла посуду, напевая что-то под нос — фальшиво, через силу, но напевая. Делала вид, что все нормально.
— Мам, — сказала она, не оборачиваясь. — А что, если папа вернется? И узнает?
Татьяна замерла. Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как мокрое белье.
— Если папа вернется, — сказала она медленно, — я расскажу ему правду. И он поймет. Потому что он любит нас. И он знает, что такое война.
— А если не поймет?
Татьяна подошла к дочери, обняла ее со спины, положила подбородок ей на плечо.
— Тогда мы будем жить с этим. Вместе. Как всегда.
Варя отставила тарелку, повернулась, уткнулась лицом в материнскую грудь. Татьяна гладила ее по голове, чувствуя, как дрожит ее тело, и думала о том, что будет дальше. О том, сколько еще ночей ей придется провести в объятиях чужого мужчины. О том, сколько раз ей придется смотреть в глаза дочери и лгать, что все будет хорошо.
За окном застучали сапоги. Кто-то шел к дому — тяжело, уверенно. Татьяна выглянула: по улице шел лейтенант Штайнер, с сумкой через плечо, насвистывая какой-то мотив. Он
Весенний дождик