Татьяна закрыла глаза и начала молиться — впервые за много лет.
Вернер вернулся к обеду, когда солнце уже перевалило за полдень и тени стали короткими и резкими. Он вошел без стука, сбросил фуражку на лавку, расстегнул ворот кителя. В горнице пахло щами — Варя варила, стараясь не смотреть на мать, которая сидела у окна, сжав руки на коленях.
— Gut, — сказал он, заглянув в кастрюлю. — Еда горячая. Хорошая жена.
Он сел за стол, не дожидаясь приглашения. Татьяна поднялась, поставила перед ним тарелку, налила щей. Руки дрожали — она не могла это контролировать, ложка звякнула о край миски.
— Руки трясутся, — заметил он, не поднимая глаз. — Боишься?
— Нет, — сказала она, но голос сел, и слово вышло хриплым.
— Врешь, — он усмехнулся, подул на ложку. — Но это хорошо. Страх делает женщину послушной. Ты была послушной сегодня ночью. Я доволен.
Варя стояла у печи, вцепившись в полотенце, побелевшими пальцами. Она смотрела на него — на его широкую спину, на светлый затылок, на то, как он жует, чавкая, не стесняясь. Немец. Чужой. В их доме. За их столом.
— Девочка, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди в свою комнату. Мне нужно поговорить с матерью.
Варя посмотрела на Татьяну. Татьяна кивнула — едва заметно, одними ресницами. Варя вышла, но дверь закрыла не до конца, оставила щель. Вернер видел. Он все видел.
— Закрой, — сказал он, не повышая голоса. — Или я закрою сам. И тогда она не выйдет до утра.
Татьяна встала, подошла к двери, закрыла плотно. Вернулась к столу. Села напротив него, сложив руки перед собой, как примерная ученица.
— Ты хорошо выглядишь сегодня, — сказал он, отодвигая пустую тарелку. — Платье красивое. Волосы распустила. Для меня?
— Для себя, — сказала она.
Он засмеялся — коротко, без веселья.
— Упрямая. Это мне нравится. Скучных баб я не люблю. — Он встал, обошел стол, остановился у нее за спиной. Она чувствовала его запах — кожа, табак, чужой пот, железо. — Встань.
Она встала. Он положил руки ей на плечи, тяжелые, горячие даже через ткань платья. Пальцы сжались, массируя, нащупывая мышцы, и она замерла, боясь дышать.
— Хорошие плечи, — сказал он. — Сильные. Ты работаешь руками. Врач, да? — Он развернул ее к себе. — Смотри на меня, когда я говорю.
Она подняла глаза. Его лицо было близко — грубое, с тяжелой челюстью, с глазами, в которых не было ни капли тепла. Только холодное любопытство хозяина, рассматривающего новую вещь.
— Сегодня вечером придет Штайнер. Будет ужинать с нами. Ты наденешь это же платье. И будешь улыбаться. — Он взял ее за подбородок, сжал, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты поняла?
— Да, — сказала она, и слово прозвучало как плевок.
— Хорошо. — Он отпустил ее, повернулся, взял фуражку. — Я вернусь через час. Приготовь что-нибудь. И чтобы девочка не выходила из комнаты. Штайнер молодой, горячий. Ему не нужны лишние соблазны.
Он вышел, хлопнув дверью. Татьяна стояла посреди горницы, чувствуя, как дрожат колени. Вошла Варя — белая, с расширенными глазами.
— Мам, — сказала она. — Я слышала. Он хочет, чтобы ты...
— Я знаю, что он хочет, — перебила Татьяна. — Иди помоги мне с ужином. У нас будут гости.
Она сказала это с такой горечью, что Варя вздрогнула.
— Мам, — повторила она. — Мы не можем просто...
— Можем, — Татьяна повернулась к ней, и в глазах ее стояли слезы, которые она не давала пролиться. — Мы можем. И мы будем. Потому что
Закрытый клуб