Татьяна подошла, обняла ее, чувствуя, как дрожит худенькое тело. — Все хорошо. Я здесь. Я с тобой. Иди.
Варя ушла, закрыв дверь. Татьяна постояла еще минуту, глядя в темноту, а потом вернулась в спальню, где на кровати уже лежал Вернер — голый, с руками за головой, и смотрел на нее.
Она лежала на кровати, чувствуя, как матрас прогибается под его весом. Вернер повернулся к ней, и в темноте блеснули его глаза — холодные, оценивающие, как у кота, который уже наигрался с мышью, но не наелся.
— Подойди, — сказал он по-немецки. — Komm her.
Она не поняла слов, но жест — похлопывание по кровати рядом с собой — был понятен без перевода. Она подошла, села на край, спиной к нему, глядя в стену, где трещина в штукатурке напоминала карту — изгиб реки, очертания леса, границу, за которой начиналась другая жизнь.
Он сел, придвинулся вплотную, и она почувствовала его дыхание на шее — горячее, влажное, с запахом самогона. Его рука легла ей на плечо, скользнула вниз по ключице, остановилась на груди. Пальцы сжали ткань платья, потянули вниз, обнажая плечо.
— Ты красивая, — сказал он, и в его голосе не было восхищения — только констатация факта, как будто он пересчитывал трофеи. — Schne Frau. Жаль, что муж не ценил.
— Ценил, — сказала она, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, как из бочки.
— Ценил? — он усмехнулся. — Тогда почему ты одна? Почему он ушел на войну, а не остался с тобой? — его пальцы сжали сосок через ткань, и она дернулась. — Настоящий мужик не бросает такую бабу.
Он расстегнул пуговицы на платье — одну за другой, медленно, не торопясь. Ткань расползлась, открывая грудь, и он откинулся назад, рассматривая ее, как картину в музее.
— Groe Brste, — сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к ней. — Большие. Тяжелые. Настоящие. Не то что у наших городских шлюх — силикон, обман.
Он провел ладонью по груди, сжал, прикидывая вес, и она закрыла глаза, стараясь не думать, не чувствовать, не быть. В голове замелькали цифры — пульс, давление, дозировки лекарств — она считала, как учил ее старый профессор в институте: "Когда больно, считай. Дыши и считай. Это помогает".
— Ты дрожишь, — сказал он. — Боишься?
— Нет, — соврала она.
— Врешь. — он наклонился и лизнул сосок — влажно, медленно, обводя языком по кругу. — Но это пройдт. Ты привыкнешь. Все привыкают.
Он взял ее руку и положил себе на пах. Член под тканью штанов был твердым, горячим, и она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
— Потрогай, — сказал он. — Fhl mal. Не бойся. Он тебя не укусит.
Она не двигалась. Он сжал ее пальцы, заставляя ощутить форму, размер, пульсацию под тканью.
— Такой большой, — сказал он, и в голосе появилась гордость. — Тебе понравится. Все бабы от такого балдеют.
Он расстегнул штаны, выпустил член наружу — напряженный, с блестящей головкой, набухший. В полумраке он казался темным, почти черным, и она смотрела на него, чувствуя, как внутри все сжимается от отвращения и страха.
— На, — он поднес ее руку к члену, заставил сжать. — Подержи. Почувствуй. Это теперь твое. Каждую ночь. Пока я здесь.
Она сжала пальцы, ощущая горячую, бархатистую кожу, пульсацию крови под ней, и в голове всплыла мысль — не ее, чужая, холодная: "Считай. Дыши. Считай. Дыши".
— Хорошо, — сказал он, откидываясь на подушку, закрывая глаза. — Теперь работай. Langsam. Медленно. Как ты умеешь.
Она двигала рукой — вверх-вниз, механически, как поршень, стараясь не думать,
Тётушкин помощник