чей это член, кто этот человек, почему она это делает. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Кожа скользила по коже, влажно, с тихим хлюпающим звуком, и она слышала, как его дыхание становится глубже, как он постанывает, как говорит что-то по-немецки — гортанно, отрывисто, слова, которых она не понимала, но смысл угадывала.
— Ja, — выдохнул он. — Genau so. Так. Хорошо.
Он открыл глаза, посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнуло что-то — не тепло, нет, но удовлетворение, собственническое, хищное.
— Ты умеешь, — сказал он. — Я знал. У тебя руки знают. Врачебные руки. Нежные. — он взял ее за запястье, поднес к губам, поцеловал. — Такие руки должны делать приятно. А не бинты мотать.
Она молчала, глядя в стену, продолжая двигать рукой, и вдруг почувствовала, как его бедра приподнимаются, как член дергается в ее ладони, и он хрипит:
— Быстрее. Schneller. Еще.
Она ускорилась, сжимая пальцы, чувствуя, как под кожей набухают вены, как головка становится скользкой от выступившей смазки. Он застонал, выгнулся, и через секунду горячая струя ударила ей в ладонь — густая, липкая, с запахом хлорки и соли.
Он лежал, тяжело дыша, с закрытыми глазами, а она смотрела на свою руку — белую сперму, капающую между пальцев, — и чувствовала, как мир сужается до этой точки, до этого момента, до этой липкой жидкости на коже.
— Утрись, — сказал он, не открывая глаз. — И ложись. Завтра трудный день.
Она встала, вышла в сени, плеснула водой на руки, терла их, терла, пока кожа не покраснела, но запах остался — чужой, кислый, мужской. Она стояла, опираясь руками на край умывальника, глядя в темноту за окном, и думала: "Сколько это будет длиться? День? Неделя? Месяц? Пока они не уйдут? Пока не придут наши? Пока я не умру?"
Из комнаты донесся голос Вернера:
— Tanya. Komm. Спать.
Она вернулась, легла на самый край кровати, спиной к нему, стараясь занимать как можно меньше места. Он повернулся, придвинулся, обнял ее за талию, прижался к спине, и она почувствовала его дыхание на затылке — ровное, спокойное, сонное.
— Gute Nacht, — сказал он. — Schn, dass du da bist.
Она не поняла слов, но интонация была ясна — он был доволен. Он получил то, что хотел. И она знала: это только начало.
За стеной, в своей комнате, Варя лежала с открытыми глазами, сжимая в руке отцовскую фотографию, и считала минуты до рассвета.
Свет пробивался сквозь щели в ставнях, тонкими полосами ложился на половицы. Татьяна открыла глаза и сразу зажмурилась — не от света, от памяти. Тело ныло, между ног саднило, и она чувствовала чужую руку на своей талии — тяжелую, собственническую.
Вернер дышал ровно, сонно, уткнувшись лицом ей в затылок. Она лежала не двигаясь, считая удары сердца — его и своего. Он был теплым, слишком теплым, и от него пахло потом и спиртным — вчерашним, застоявшимся.
— Ты не спишь, — сказал он вдруг, не открывая глаз. Голос хриплый, утренний, но в нем уже была команда.
Она не ответила.
Он сжал пальцы на ее талии, притянул ближе, прижался членом к ее ягодицам — твердым, требовательным. Она почувствовала, как внутри все сжалось, но не дернулась, не отстранилась.
— Guten Morgen, — сказал он, и в голосе появилась улыбка. — Доброе утро, Татьяна. Хорошо спала?
— Да, — соврала она.
— Врешь. — он провел ладонью по ее животу, вверх, к груди, сжал — грубо, без нежности. — Но это ничего. Сегодня ты научишься говорить правду.
Он перевернул ее на спину, навис сверху, и она смотрела в его холодные голубые глаза, чувствуя,
Никарагуанский квартет-2