ее глазах горела ненависть — чистая, молодая, еще не сломленная.
— Варя, иди, — сказала Татьяна тихо.
Девушка встала, прошла мимо Вернера, задев его плечом — случайно или нарочно, Татьяна не поняла. Дверь в ее комнату закрылась с громким стуком.
Вернер повернулся к Татьяне, взял ее за талию, притянул к себе.
— Нервная у тебя дочка, — сказал он, касаясь губами ее шеи. — Но ничего. Обломается. — он провел рукой по ее груди, сжал. — А ты — молодец. Хорошо играешь. Продолжай в том же духе, и все будет хорошо.
Она стояла, глядя в стену, считая доски, гвозди, щели между ними. Его рука скользнула ниже, под подол платья, сжала бедро, потом ягодицу, грубо, собственнически.
— Сними платье, — сказал он. — Я хочу тебя. Сейчас.
Она не двинулась. Он дернул за ткань, и пуговицы разлетелись по полу — одна, вторая, третья. Платье упало к ногам, и она осталась в одной сорочке, тонкой, почти прозрачной. Он смотрел на нее, и его дыхание участилось.
— Schn, — выдохнул он. — Sehr schn.
Он толкнул ее к кровати, и она упала на спину, не успев выставить руки. Он навис сверху, расстегивая ремень, и она смотрела в потолок, считая трещины, которые уже выучила наизусть.
— Сегодня будет по-другому, — сказал он, стягивая штаны. — Сегодня ты будешь не молчать. Ты будешь кричать. Чтобы все слышали. Чтобы твоя дочка слышала.
Он вошел в нее резко, без предупреждения, и она закусила губу, чтобы не закричать. Но он схватил ее за челюсть, разжал зубы.
— Кричи, — сказал он. — Я сказал — кричи.
Он двигался внутри нее — жестко, глубоко, ритмично, и каждый толчок выбивал из нее звук — сдавленный, хриплый, похожий на всхлип. За стеной, в комнате Вари, что-то упало — разбилось.
Вернер засмеялся и ускорился.
— Слышишь? — прошептал он ей в ухо. — Она слушает. Она знает. Она все знает, Татьяна. Вопрос только — сколько она выдержит.
Он кончил быстро, с хриплым стоном, и рухнул на нее сверху, тяжелый, потный, удовлетворенный. Она лежала под ним, чувствуя, как его семя вытекает из нее, горячее и липкое, и думала о том, сколько еще таких дней впереди.
Он поднялся, натянул штаны, поправил ремень.
— Приведи себя в порядок, — сказал он. — Через час придет связной. Будут бумаги. Ты будешь переводить.
Он вышел, хлопнув дверью. Татьяна осталась лежать, глядя в потолок, считая трещины — раз, два, три, четыре — считая, чтобы не думать, чтобы не чувствовать, чтобы просто не сойти с ума.
Из комнаты Вари не доносилось ни звука.
Татьяна лежала неподвижно, чувствуя, как теплое вытекает из нее, впитывается в простыню. Она считала трещины в потолке — четырнадцать от двери до окна, три поперечных, одна разветвляется, как молния. Потолок не кончался. Жизнь не кончалась. Она села, и простыня прилипла к бедрам — мокрая, липкая, чужая.
В комнате Вари было тихо. Слишком тихо. Татьяна встала, подошла к двери, прижалась ухом к щели между досками. Ни всхлипа, ни дыхания — только тишина, глухая, как вата. Она постучала — раз, другой. Тишина. Она толкнула дверь — заперто.
— Варя, — сказала она шепотом. — Варенька, открой.
Ни звука. Татьяна прислонилась лбом к двери, закрыла глаза. За дверью, в полуметре от нее, ее дочь — живая, но недоступная, запертая в своей комнате, как в клетке, которую Татьяна сама построила вокруг них обеих.
Снаружи послышались голоса — немецкая речь, резкая, гортанная, чужая. Татьяна отшатнулась от двери, натянула сорочку, запахнула халат. Волосы падали на плечи спутанными прядями, пахли потом и чужим семенем, и она сгребла их
Проигранная Оленька