— вот что держало ее душу на якоре. Пока она любит своего пропавшего без вести Николая, она не принадлежит ему полностью. Телом — да. Но он хотел большего.
— У тебя нет права, — прошептала она. — Даже спрашивать.
— У меня есть всё, — он наклонился, взял прядь ее волос, поднес к лицу. Вдохнул запах. — Я здесь власть. Я здесь закон. Ты принадлежишь мне — Krper und Seele. Тело. И душа. Пока — тело. Но душа... — он выпустил волосы, — душа тоже будет моя.
Он встал, подошел к окну. Распахнул ставни. Солнечный свет залил комнату, высветил пылинки, танцующие в воздухе. По ту сторону стекла просыпалось село. Где-то мычала корова. Солдаты умывались у колодца, гогоча, плескаясь. В соседнем дворе лейтенант Штайнер курил на крыльце. Вернер видел его через забор — тот стоял в одних брюках, босой, и смотрел на дверь дома Елены. Ждал.
— Штайнер! — окликнул он по-немецки. — Как ночь?
Лейтенант обернулся, поднял руку в ленивом приветствии.
— Скучал, герр капитан. Вдова не кричала. Даже не пискнула. — Он затянулся, выпустил дым. — Но я научу. Сегодня вечером.
Вернер усмехнулся. Штайнер был слишком прямолинеен. Молод, горяч. Он брал силой и наслаждался силой. А Вернер знал — сила дает лишь тело. Чтобы взять душу, нужно другое оружие. Терпение. Игра. Ложь, которая пахнет правдой.
— Не торопись, — сказал он. — Ломать быстро — сломаешь, но не получишь удовольствия. Растягивай. Пусть привыкает. Пусть ждет. Пусть боится. А потом сама придет.
Штайнер хмыкнул, но возражать не стал. Субординация — великая вещь. Вернер вновь повернулся к Татьяне. Она сидела на кровати, прижимая одеяло к груди, и смотрела на него с ужасом и отвращением. Она слышала каждое слово — немецкий она понимала лучше, чем показывала. Он заметил это еще в первый день.
— Ты тоже придешь, — сказал он ей по-русски. — Сама. Не сегодня. Не завтра. Но придешь. Будешь просить меня. Чтобы я взял тебя. Чтобы я остался. — Он вернулся к кровати, провел пальцами по ее щеке. Она отшатнулась, но он перехватил ее за подбородок, зафиксировал. — И тогда ты будешь моя полностью.
— Никогда, — выдохнула она. Глаза блестели от слез, но слезы не текли — держала. Гордая. Сильная. Тем слаще будет сломать.
— Посмотрим, — он отпустил ее. — А сейчас — встань. Приготовь завтрак. Я голоден.
Она подчинилась. Медленно, как во сне, спустила ноги с кровати, накинула халат поверх сорочки, двинулась к печи. Вернер наблюдал за ней, за тем, как двигаются ее бедра под тонкой тканью, как напрягается спина, чувствуя его взгляд. Красивая женщина. Даже сейчас, раздавленная, униженная, она сохраняла осанку, словно шла не к плите, а на эшафот. Это возбуждало.
Он оделся не спеша — китель, сапоги, портупея. Каждое движение отточенное, механическое. Форма была его броней. Он заметил, как Татьяна вздрогнула, когда пряжка ремня звякнула особенно громко. Она боялась этого звука. Он запомнил.
Завтрак прошел в тишине. Каша. Хлеб. Молоко. Она не садилась — стояла у печи, ожидая, когда он закончит. Девчонка, Варя, так и не вышла из своей комнаты. Вернер слышал ее возню, потом хлопок двери — ушла через черный ход. Бежит от него. Но не убежит. В селе его власть повсюду.
Он доел, вытер рот салфеткой, аккуратно положил ее на стол. Встал. Подошел к Татьяне. Взял за локоть.
— Сегодня вечером ты наденешь синий платье. То, с цветами. Я хочу видеть твои плечи. И волосы распусти. Я сказал.
Она кивнула. Губы сжаты в тонкую линию. Он чувствовал, как под его пальцами
"Рублёвая" процедурка