меня взять тебя жёстче… и я взял. Брак явно разбудил в тебе настоящую огонь. Я так горд тобой, моя дорогая.
Он провёл пальцем по её щеке, размазывая засохшую сперму, и добавил с довольной улыбкой:
— Теперь ты по-настоящему моя. И я с нетерпением жду следующей ночи.
Элизабет сидела неподвижно, чувствуя, как внутри всё холодеет. Она не помнила ни единого своего крика, ни единого движения. Только боль, стыд и ощущение, что тело предало её. А муж смотрел на неё с таким восторгом и желанием, будто увидел совершенно новую женщину.
День в Харрингтон-Мэнор разворачивался неторопливо, как тяжёлая бархатная портьера, которую медленно отодвигают, впуская в комнату приглушённый свет. Солнце, едва пробивавшееся сквозь утренний туман Кента, окрашивало парк в мягкие, акварельные тона: зелёные лужайки, ещё влажные от росы, старые дубы с узловатыми стволами, покрытыми плющом, и дальний силуэт конюшни, откуда доносилось тихое ржание лошадей. Воздух был густым, пропитанным запахом мокрой земли, осенних листьев и лёгкой дымкой от каминов, которые уже растапливали в нижних комнатах.
Элизабет спустилась к завтраку в строгом утреннем платье из тёмно-синего шёлка с высоким кружевным воротником, который плотно облегал шею, скрывая следы, что всё ещё горели на коже. Корсет, затянутый горничной Энни с привычной ловкостью, сдавливал талию до привычной тонкости, но сегодня каждое движение отдавало лёгкой болью в бёдрах и между ног. Синяки на внутренней стороне бёдер, едва заметные под плотными чулками, напоминали о ночном кошмаре, который она не могла вспомнить. Она шла по коридору, чувствуя, как тяжёлая юбка шуршит по навощённому паркету, а в груди всё ещё теснило от стыда.
Малая столовая была залита мягким светом газовых ламп, хотя за окнами уже светало. Стол накрыт белоснежной скатертью, серебро блестело, фарфоровые тарелки с золотым ободком ждали. Реджинальд уже сидел во главе стола, свежий, выбритый, в тёмно-сером сюртуке, который подчёркивал ширину его плеч. Он читал «The Times», но при её появлении отложил газету и встал, улыбаясь той новой, чуть хищной улыбкой, которая появилась у него сегодня утром.
— Доброе утро ещё раз, моя дорогая, — произнёс он, подходя и целуя её в висок. Его губы задержались чуть дольше обычного. — Ты выглядишь… отдохнувшей. Хотя, признаться, после такой ночи я ожидал увидеть тебя немного усталой.
Элизабет вспыхнула, опустив глаза. Она села на своё место, чувствуя, как корсет впивается в рёбра. Слуги — молодой лакей Джеймс и горничная Энни — бесшумно расставляли блюда: яичницу с беконом, свежие булочки, овсянку с мёдом, чай в серебряном чайнике. Всё было идеально, по-викториански чопорно. Никто не смотрел на неё дольше секунды. Никто не знал. Никто не должен был знать.
— Я… в порядке, Реджинальд, — тихо ответила она, беря вилку. Голос звучал ровно, как учили в монастыре: спокойно, сдержанно, без эмоций. — Просто… всё так ново. Этот дом. Эта жизнь. Я даже не знаю, как себя вести в таком огромном поместье.
Он кивнул, наливая ей чай. Его пальцы коснулись её руки — намеренно, тепло. В его серых глазах мелькнула лёгкая улыбка, которая теперь не сходила с лица.
— Конечно, это всё ново для тебя, моя дорогая. Ты провела столько лет за стенами монастыря — тишина, молитвы, строгие правила. А здесь вдруг целый мир, свой дом, слуги, обязанности хозяйки. Я прекрасно понимаю, как тебе может быть непривычно и даже немного страшно. Но ты не одна. Я рядом, и мы будем разбираться со всем вместе, шаг за шагом. Ты очень быстро освоишься, я в этом уверен.
Он сделал небольшую паузу, посмотрел ей прямо в глаза и добавил уже тише, почти интимно, чтобы
тёя и все