над прилавком, закрыла глаза, дышала с яростной и преднамеренной сосредоточенностью женщины, у которой есть одно доступное средство, и она использует его изо всех сил. На этот раз все прошло быстрее: шесть минут, хотя эти шесть минут были хуже, чем первые одиннадцать, паника была более сдержанной, она давала о себе знать так, как не давала о себе знать первая атака. Это был настоящий ужас, смешанный с болью и ужасным чувством вины, которому некуда было деться, и поэтому он лился отовсюду, заполняя доступное пространство, как вода заливает комнату, находя каждую щель, достигая каждого угла, не оставляя ничего сухого.
Когда это прошло, она выпрямилась и медленно отпила глоток воды, глядя на пионы.
Она подумала о книге Дэниела, которую он подарил ей на Рождество. Первое издание, найденное после нескольких недель поисков, романа, о котором она упоминала ранее дважды и думала, что он не запомнил ее упоминания. Она вспомнила его лицо в то рождественское утро, то, как он смотрел на нее, когда она поняла, что у нее в руках; - открытое, теплое, совершенно без расчета, лицо человека, который делает что-то с любовью и искренне доволен результатом, не стратегически довольный, не как человек, делающий инвестиции, а просто довольный, потому что сделать ее счастливой всегда было для него достаточным вознаграждением само по себе.
Она подумала о том, как они возвращались из Вестчестера рождественской ночью, и о своем вопросе в темной машине - "Ты счастлив, у нас все хорошо? " - и о молчании, прежде чем он ответил, о том молчании, которое она ощутила в своей груди, как затаенное дыхание, и о том, как она потом сказала себе, что пауза была долгой, что он просто думал, что все в порядке, что это ничего не значило. Теперь она поняла, что значила тогда эта пауза. Она поняла, что сама тогда почувствовала это и предпочла не знать, что это значит, потому что незнание было доступно, а знание - нет.
Долгое время она предпочитала ничего не знать. Именно с этим она и столкнулась сейчас: не с предательством, которое было фактом, а с выбором. Ежедневным, привычным, все более свободным выбором между удобством и правдой, комфортом и честностью, между тем, что она хотела видеть, а не тем, что было на самом деле. Она делала это с Дэниелом. Она делала это с Сарой. Она делала это с центром искусств, четырьмя сотнями детей и частной площадкой с ее скрытыми ограничениями. Прежде всего, она сделала это с собой - посмотрела на человека, которым она становилась, и решила, неоднократно и без драматизма, что этот взгляд - приемлем. Что это просто то, что значит быть взрослой. Что та "я", которую она оставляла позади, была наивной, а та, которой она становилась, - мудрой, и что разница между ними заключалась скорее в утонченности, чем в потере.
Теперь она поняла, очень ясно и слишком поздно, что у нее все было с точностью до наоборот.
***
Ее мама, Патриция, позвонила в два часа дня.
Она получила письмо Дэниела в одиннадцать, прочла его за тем же столом, за которым они все сидели за рождественским ужином три недели назад, а затем позвонила Энн и проговорила с ней сорок минут. К тому времени, когда она позвонила Клэр, у нее была полная картина, собранная из двух писем и сорока лет знакомства со своей старшей дочерью. Она была не из тех женщин, которые звонят в гневе. Она была женщиной, которая звонит, когда готова, что было совсем другим и значительно более пугающим.
Узницы наркобарона (часть 1 - 3)