с внезапной, жаркой волной возбуждения. Она медленно повернулась к нему лицом.
Сергей не стал ждать. Он притянул её ближе, одной рукой властно обхватил затылок, запустив пальцы в тяжёлые тёмные волосы, а второй крепче сжал талию, прижимая её юное тело к себе так сильно, что она почувствовала, как его твёрдый, горячий член упёрся ей в живот через тонкую ткань брюк. Наклонился и впился в её пухлые губы уже не робко, а жадно, почти грубо — поцелуй сразу стал глубоким, мокрым и непристойно страстным. Его горячие, требовательные губы властно раскрыли её рот, язык настойчиво ворвался внутрь, обвил её язык и начал трахать его — медленно, глубоко, ритмично, с влажным чавканьем, словно он уже ебал её рот. Он учил её по-настоящему, жёстко и бесстыдно, как взрослую женщину. Жадно втягивал её язык целиком в свой горячий рот и сосал его глубоко, сильно, с влажным чавканьем, словно трахал её рот своим языком. То медленно и похотливо кружил вокруг него горячим, скользким кончиком, дразня и заставляя её дрожать, то резко и глубоко проникал дальше, имитируя грубые толчки члена, заполняя её слюной до самого горла. То слегка покусывал её пухлую нижнюю губу зубами, то полностью заливал её рот своей густой, горячей слюной, заставляя слюни стекать по её подбородку грязными, блестящими дорожками и капать на грудь.
Поцелуй был грязным, животным, непристойным — полным многолетнего, запретного голода, который Сергей больше не мог сдерживать. Он стонал ей прямо в рот низко и хрипло, тяжело дыша, почти рыча, его пальцы впивались в её тонкую талию так сильно и жадно, что на нежной коже точно останутся синяки от его ладоней. Елена чувствовала, как его твёрдый, пульсирующий член упирается ей в живот, и это сводило её с ума ещё сильнее.
Елена сначала замерла от шока, но уже через секунду её тело предательски отреагировало: между ног мгновенно стало горячо и невыносимо мокро, киска пульсировала и набухла, трусики промокли насквозь. Она ответила — сначала неумело, а потом жадно, отчаянно, копируя каждое его движение, сама всасывая его язык, позволяя ему ебать свой рот. «Это мой папочка... он целует меня так грязно... так нельзя, это грех, это ужасно... но боже, как же мне хорошо... я теку... я никогда не чувствовала ничего подобного... я хочу, чтобы он не останавливался... хочу, чтобы он взял меня всю», — билось у неё в голове горячим, стыдным вихрем, пока она сама прижималась к нему всем телом, тёрлась грудью о его грудь и тихо, жалобно стонала ему в губы.
Он оторвался от её губ лишь на мгновение, тяжело дыша, с густой, прозрачной ниточкой слюны, тянущейся между их припухшими, блестящими от поцелуя ртами, и хрипло прошептал, глядя ей прямо в глаза полным безумного, почти животного желания взглядом.
— Ты уже взрослая, солнышко, — голос Сергея сорвался от вина, от долгого, мучительного сдерживаемого желания и чего-то гораздо более глубокого, почти болезненного. Грудь тяжело вздымалась. В голове у него всё смешалось: «Я вырастил её с трёх лет... я был ей отцом... а теперь стою на коленях и хочу вылизать ей киску. Это грех. Это неправильно. Но блядь, как же я её хочу. Она уже течёт для меня. Она сама хочет». — Такая красивая... Я больше не могу делать вид, что не замечаю. Не могу... уже год смотрю на тебя и схожу с ума. Каждый вечер, когда ты выходишь из душа в этих шортиках... каждый раз, когда ты улыбаешься мне так... Я пытался быть отцом. Честно пытался. Но ты... ты уже не
Кавказская любовь.