целого года, пока ей не исполнилось девятнадцать, это стало их самой сладкой, запретной и всепоглощающей тайной. Иногда, когда Ольга уходила на ночную смену в магазин или засыпала перед телевизором после тяжёлого дня, Сергей тихо заходил в комнату Елены или звал её к себе в спальню. «Папочка хочет сделать своей девочке приятно», — шептал он низким, хриплым голосом, укладывая её на кровать. Он раздвигал ей стройные ножки широко, почти до боли, и часами вылизывал её молодую, сочную киску — медленно, глубоко, жадно и преданно. Никогда не просил ничего взамен. Никогда не пытался войти в неё, хотя его член стоял колом и пульсировал так сильно, что было больно. Сергей сознательно держал эту границу: в глубине души он боялся, что если перейдёт её, то навсегда сломает то хрупкое, почти священное, что было между ними. «Я не могу её испортить, — думал он каждую ночь, лёжа потом один в своей постели с ноющим от неудовлетворённости членом. — Я вырастил её. Я должен оставаться для неё хорошим папой... хотя бы в этом». Он получал безумное удовольствие именно от того, что дарил ей оргазм за оргазмом, видя, как она дрожит и кончает только от его языка. Это было его тайной формой любви — чистой в своей грязи.
Елена обожала эти моменты. Она чувствовала себя не просто желанной — она чувствовала себя по-настоящему любимой, нужной и особенной, как будто только он один видел в ней настоящую женщину, а не просто «дочку». Каждый раз после его языка она лежала в постели, тяжело дыша, с мокрыми бёдрами и пульсирующей киской, и думала, что такой близости, такой всепоглощающей нежности и страсти она не получала и никогда не получит ни от кого другого. А когда Сергея не было рядом, она сама не могла удержаться. Запиралась в своей комнате, ложилась на спину, широко раздвигала ноги до предела и начинала яростно мастурбировать. Два пальца глубоко и грубо проникали в горячую, уже текущую киску, третий быстро и жадно тёр набухший клитор, а свободной рукой она щипала и сильно крутила свои твёрдые, чувствительные розовые соски, представляя, как папочка стоит перед ней на коленях и вылизывает её. Движения становились всё быстрее, грязнее, отчаяннее — она трахала себя уже тремя пальцами, громко чавкая, полностью погружая их внутрь, а большой палец яростно натирал клитор. В голове крутилось только одно: «Папочка... лижи меня сильнее... ешь мою пизду...». Она кончала мощно, сквиртая на простыню горячим фонтаном, кусая кулак до крови, чтобы не закричать, а тело билось в судорогах. После оргазма она лежала полностью обессиленная, с мокрыми до колен бёдрами, дрожащими ногами и слезами на глазах, и шептала в темноту: «Только ты, папочка... только ты умеешь так меня любить».
А иногда она сама не могла удержаться. Дверь в спальню родителей часто оставалась приоткрытой — то ли случайно, то ли потому, что Сергей где-то в глубине души знал, что она смотрит, и это только сильнее заводило его. Елена стояла в тёмном коридоре в одной длинной футболке, прижавшись спиной к холодной стене, и жадно, почти задыхаясь, смотрела, как Сергей трахает Ольгу.
Он брал её жёстко, по-мужски, по-хозяйски — именно так, как любил и как она сама обожала. Ольга стояла раком на широкой кровати, крепко упираясь руками в матрас, спина выгнута глубокой дугой, а круглая, упругая попка высоко задрана вверх, полностью открытая для него. Сергей стоял сзади на коленях, крепко держал её за широкие бёдра своими сильными, мозолистыми руками и мощно, глубоко вбивался в неё снова и
Старый доктор