углу перестаёт всхлипывать — то ли уснула, то ли просто устала плакать. Я сижу, смотрю на пляшущий огонёк и думаю, что завтра мы проснёмся и сделаем вид, что ничего не было. Как всегда.
— Коля?
Голос Насти — шёпот, почти скрип. Я поворачиваю голову. Она сидит, прислонившись к стене, колени подтянуты к груди. Сломанная рука уже срослась — базовое исцеление, видимо, — но туника всё ещё порвана на плече, и я вижу синяк. Тёмный, почти чёрный. След от пальцев.
— Ты как? — спрашиваю я, хотя это самый тупой вопрос в мире.
— Жить буду, — она пытается улыбнуться, но выходит криво. — А ты? Сидишь тут, как страж. Маму охраняешь?
— Типа того.
Она молчит. Потом опускает глаза и тихо говорит:
— Я видела, как ты смотрел. Там. Когда эти... пауки.
Внутри всё обрывается. Холодно становится — не снаружи, а изнутри, из живота, как будто лёд растекается по венам. Я открываю рот, чтобы сказать что-то — что угодно, — но слов нет.
— Ты не просто смотрел, — продолжает она, и её голос дрожит. — У тебя было такое лицо... Я не знаю. Как будто ты...
— Настя, — перебиваю я резче, чем хотел. — Не надо.
Она замолкает. Смотрит на меня — пристально, изучающе. В карих глазах что-то плещется, что-то тёмное и больное. И я понимаю: она не осуждает. Она пытается понять. И от этого ещё хуже.
— Ладно, — говорит она наконец. — Не буду. Но знай — я видела. И я помню.
Я не отвечаю. Поворачиваюсь обратно к свече. Та уже почти догорела — маленький огонёк дрожит на последнем кусочке воска. Мать дышит ровно, глубоко. Её светлые волосы разметались по подушке, и в тусклом свете они кажутся серебряными. Она красивая. Всегда была красивой. И то, что я чувствую к ней — это не просто сыновья любовь. Я знаю это уже давно. Но признать — значит сломаться.
Свеча гаснет. Комната погружается в темноту.
Утро наступает внезапно. Системный луч света прорезает щель в ставнях, и я понимаю, что проспал, сидя на краю койки. Шея затекла, спина болит. Мать уже встала — она у окна, переодевается в новую рясу. Я отворачиваюсь, но успеваю заметить плавный изгиб её позвоночника, родинку над лопаткой. Член реагирует мгновенно, и я наклоняюсь вперёд, чтобы скрыть стояк.
— Доброе утро, — голос матери звучит бодрее, чем вчера. — Как спал?
— Как убитый, — вру я. — В прямом смысле.
— Понимаю, — она завязывает пояс и поворачивается. Её лицо уже умыто, волосы собраны в хвост. — Настя, ты как?
Настя поднимается с пола, потягивается. Её движения скованные, но уже не такие дёрганые, как вчера. Синяк на плече стал желтоватым — система медленно восстанавливает HP.
— Нормально, — говорит она. — Есть хочется.
— Это хороший знак, — мать улыбается. — Идёмте завтракать. План на сегодня: фармить, качаться, становиться сильнее. Вчера — это вчера. Сегодня — новый день.
Я смотрю на неё и думаю: как она это делает? Как собирает себя по кускам после такого? Может, возраст. Может, материнский инстинкт. А может, она просто сильнее нас обоих.
В общем зале почти пусто — только пара игроков за дальним столом и трактирщик, протирающий кружки. Он бросает на нас взгляд — быстрый, оценивающий — и возвращается к работе. Мы садимся, заказываем кашу и хлеб. Еда здесь безвкусная, но насыщает — система имитирует сытость, и это главное.
— Нужно новое оружие, — говорю я, разламывая хлеб. — Мои кинжалы уже слабоваты для нашего уровня.
Деревенское лето