кричит «меня только что домогалась тёмная волшебница в сортире». Мать и Настя о чём-то болтали, склонившись друг к другу. Перед ними стояла третья бутылка — я даже не заметил, как она появилась.
— Ты долго, — заметила Настя. — Упал в дырку?
— Почти, — ответил я. — Там Мориган стояла в очереди.
— И что? Ты её пропустил вперёд?
— Нет. Я просто... задержался.
Алёна посмотрела на меня внимательно — тем самым материнским взглядом, который читает всё: и дрожь пальцев, и румянец на щеках, и то, как я избегаю смотреть ей в глаза. Но она ничего не сказала. Просто налила мне ещё вина.
Алёна посмотрела на меня внимательно — тем самым материнским взглядом, который читает всё: и дрожь пальцев, и румянец на щеках, и то, как я избегаю смотреть ей в глаза. Но она ничего не сказала. Просто налила мне ещё вина.
— Завтра рейд, — сказала Настя, откидываясь на спинку стула. Её щёки раскраснелись от вина, глаза блестели. — Настоящий рейд. В башню. С Варгом и его командой.
— Ага, — я сделал глоток. — И с Мориган.
— Забей на неё, — Настя махнула рукой. — Она странная, но сильная. В бою пригодится.
Мать промолчала. Я чувствовал её взгляд — тёплый, изучающий. Она будто ждала, что я скажу что-то ещё. Или сделаю.
У меня сжалось горло. Поднимемся. В номер. Где две койки. Где мать предложила спать с Настей на одной, а мне — на второй. Где теснота и темнота, и запах её волос, и близость, от которой у меня сносит крышу каждый чёртов раз.
— Да, — сказал я. — Пошли.
Мы поднялись по скрипучей лестнице. Свечи на стенах догорали, отбрасывая длинные тени. Коридор на втором этаже был узким — мы шли гуськом, и я смотрел на мать впереди: её светлые волосы, покачивающиеся бёдра, край рясы, которая слишком плотно облегала фигуру. Чем ближе была дверь, тем сильнее колотилось сердце.
Настя толкнула дверь первой. Комната была маленькой — две койки, стол, свеча на подоконнике. Окно выходило на тёмную улицу, где редкие фонари освещали пустые мостовые. Я вошёл последним и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко в тишине.
Я повернулся. Мать стояла у кровати — не у своей, у той, что ближе к окну. Её руки дрожали. Я видел это. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не видел раньше. Страх. Желание. Решимость.
— Коля, — сказала она, и голос её дрогнул. — Подойди.
Я шагнул. Один шаг. Второй. Между нами оставалось полметра, когда она вдруг подалась вперёд и поцеловала меня.
Жёстко. Влажно. Её язык скользнул в мой рот, и я почувствовал вкус вина, смешанный с чем-то сладким — её вкус. Её руки обхватили мою голову, пальцы зарылись в волосы, и она толкнула меня назад, к кровати.
— Только один раз, — выдохнула она мне в губы. — Сегодня не считается.
Я упал на спину, мать навалилась сверху, её грудь прижалась к моей груди, бёдра — к моим бёдрам. Я чувствовал её тепло даже сквозь ткань. Её руки уже расстёгивали мою куртку, дёргали шнуровку на штанах.
— Эй, а я? — раздался голос Насти.
Я повернул голову. Настя стояла у второй койки, уже голая. Её короткие волосы торчали в разные стороны, на лице была широкая улыбка, в глазах — голод. Она скинула последнюю вещь — трусы — и подошла к кровати.
— Я тоже хочу, — сказала она, забираясь на кровать с другой стороны. — Не
Баба Нюра