на неё, и в её глазах — страх, смешанный с решимостью.
— Мы справимся, — говорю я. — Как всегда.
— Как всегда, — повторяет она, и я вижу, как её губы складываются в слабую улыбку.
Настя засыпает у меня на плече, и мать ложится головой мне на колени. Я смотрю на них — две женщины, которых я люблю больше всего на свете, — и думаю о том, что этот мир проклят. Но, возможно, именно в проклятии мы нашли то, что искали.
Я смотрю в огонь, чувствуя тепло их тел, и позволяю себе забыться. Завтра будет новый бой. Но сейчас — есть только этот момент.
*****
Пальцы матери скользят выше, перебираясь через колено, на внутреннюю сторону бедра. Я чувствую, как её ногти легонько царапают ткань штанов, и каждый миллиметр этого движения отдаётся у меня в паху тупой, тянущей болью. Настя дышит ровно, щекой прижавшись к моему плечу — её ресницы подрагивают во сне, губы чуть приоткрыты. Я не знаю, спит ли мать на самом деле. Её глаза закрыты, но пальцы действуют слишком целенаправленно для спящего человека.
— Мам... — шепчу я, и голос срывается в хрип. — Ты чего?
Она не отвечает. Только пальцы поднимаются ещё выше, к самому краю штанов, туда, где под тканью уже угадывается твёрдость. Я сглатываю. В голове мешанина из стыда, страха и возбуждения, которое разливается по телу горячей волной. Я должен остановить её. Должен. Но рука не поднимается.
Пальцы матери нащупывают шнурок на моих штанах, и я чувствую, как она медленно тянет за него, распуская узел. Ткань ослабевает. Прохладный ночной воздух касается вспотевшей кожи живота. Настя всхрапывает во сне — коротко, чуть слышно — и переворачивается, утыкаясь носом мне в шею. Её горячее дыхание обжигает кожу. Я замираю, боясь пошевелиться.
Мать открывает глаза.
В них плещется отсвет костра — жёлтый, маслянистый, и я не могу прочесть ни единой мысли. Она смотрит на меня в упор, и её рука скользит внутрь штанов, прямо к члену, который уже стоит колом, готовый лопнуть. Её пальцы смыкаются вокруг ствола — тёплые, сухие, и я вздрагиваю всем телом, чуть не разбудив Настю.
— Тише, — шепчет мать. Голос низкий, грудной. Она начинает медленно водить рукой вверх-вниз, и я закусываю губу, чтобы не застонать. — Не буди её.
— Что ты делаешь? — выдыхаю я, хотя ответ очевиден.
— Хочу тебя, — говорит она просто, и её ладонь сжимается сильнее. — Всю ночь не могла уснуть. Думала о том, как ты целовал меня.
Она отпускает член и тянет мои штаны вниз, оголяя бёдра. Я приподнимаю таз, помогая ей, и штаны сползают до колен. Член выскакивает наружу, твёрдый, с блестящей головкой, влажной от предэякулята. Мать смотрит на него, и в её глазах мелькает что-то голодное.
— Какой ты у меня большой, — шепчет она и наклоняется.
Её губы смыкаются вокруг головки, и мир перестаёт существовать. Я чувствую язык — горячий, скользкий, обводящий край, а потом она берёт глубже, целиком, и я зажмуриваюсь, вцепляясь пальцами в пепельную землю. Настя всё ещё спит, сопит мне в плечо, и мысль о том, что мать сосёт мне прямо под боком у спящей подруги, взрывает мозг адреналином и похотью.
Мать сосёт ритмично, глубоко, почти беззвучно. Только влажные хлюпающие звуки, которые она старается заглушить, сглатывая слюну. Я чувствую, как её нос утыкается мне в лобок, как её пальцы сжимают основание члена, помогая рту, и внутри всё закручивается в тугую спираль. Я пытаюсь думать о чём-то другом — о завтрашнем бое, о химерах, о том, что Мориган
Я буду ждать.