Мы возвращаемся в таверну. Хозяин встречает нас с улыбкой, но его взгляд задерживается на девушках дольше, чем нужно.
— Комнаты свободны, — говорит он, и его голос звучит чуть ниже, чем вчера. — Если что нужно — обращайтесь. Я всегда рад помочь... особенно таким красивым девушкам.
— Спасибо, — мать берёт ключи и быстро уводит нас в коридор.
— Бесит, — говорю я, когда мы останавливаемся у дверей. — Они все смотрят на вас, как на кусок мяса.
— Это игра, Коль, — мать поворачивается ко мне, и в её глазах — тень грусти. — Это просто никчёмные пиксели. Но спасибо, что волнуешься.
— Всегда пожалуйста, — я пожимаю плечами, чувствуя, как внутри всё переворачивается.
— Ладно, — она улыбается, но улыбка выходит усталой. — Отдыхайте. Завтра снова в бой.
Она закрывает дверь, и я остаюсь в коридоре с Настей. Она смотрит на меня, и в её взгляде — что-то, чего я не могу прочитать.
— Ну что, соседушка, — говорит она тихо. — Пошли спать?
Я киваю, чувствуя, как сердце пропускает удар. И мы заходим в комнату, где нас ждёт темнота и тишина.
И мысли, от которых не убежать.
Комната встречает нас запахом сухого дерева и старой ткани. Два узких топчана у противоположных стен, маленький стол с оплывшей свечой и окно, за которым — ничего, кроме чёрного неба без звёзд. Я щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-то, но игра не торопится помогать с ночным зрением.
— Темнотища-то какая, — Настя шарит рукой по стене, натыкается на стол, чуть не роняет свечу. — Ай, блин!
— Осторожнее, — я протягиваю руку, нахожу её плечо в темноте. Тёплое. Узкое. — Ты цела?
— Ага, — она замирает на секунду, и моя ладонь всё ещё на её плече. Я чувствую, как под тканью мантии проступает ключица — острая, хрупкая. — Коль.
— Что?
— Руку убери, жарко же.
Я одёргиваю ладонь быстрее, чем надо. В темноте не видно, но я знаю, что она улыбается — по голосу слышно, по этой её интонации, когда она вот-вот заржёт. Сволочь маленькая.
— Извини, — буркаю я, отступая к своему топчану. Доски скрипят подо мной, и я сажусь, стараясь не думать о том, как моё тощее тело выглядит в этой чёртовой стартовой броне. Никаких широких плеч. Никакого волевого лица. Обычный Коля — невысокий, с вечно взлохмаченными русыми волосами и неуверенной осанкой. Зеркало правды знало, что делало.
— Да ладно тебе, — Настя наконец зажигает свечу. Огонёк дрожит, и её лицо выступает из мрака — маленькое, с острым подбородком и вечно взъерошенными короткими волосами. Карие глаза смотрят на меня с любопытством. — Чего такой мрачный? Из-за того придурка-стражника?
Я пожимаю плечами. Вспоминать этого урода не хочется. Его взгляд, раздевающий мать. Его голос, когда он предлагал «показать город со всех сторон». Мои пальцы сжимаются на краю топчана.
— Не только, — говорю я. — Их много сегодня было. Торговка эта, что чуть ли не слюной на меня капала. Мужик у ворот. Трактирщик, который пялился на вас так, будто вы — стейки на витрине.
— Заботливый ты наш, — Настя садится на свой топчан, поджимает под себя ноги. Мантия задирается, открывая голые колени — острые, как и всё в ней. — Но мы же справляемся. Алёна вообще красавица, её всегда будут пялиться. Это даже... ну, приятно, наверное.
— Приятно? — я вскидываю голову. — Когда на тебя смотрят как на кусок мяса — приятно?
— Ну не как на кусок мяса, — она вертит головой, и
Из разных уст