короткие пряди падают на глаза. — Как на что-то... желанное. Не знаю. Я раньше не чувствовала такого.
Она замолкает, и я вижу, как её пальцы теребят край мантии. В неверном свете свечи она кажется ещё меньше, ещё беззащитнее. Маленькая девочка, похожая на мальчика, с острыми локтями и коленями — и вдруг «желанная».
Моё сердце пропускает удар.
— Насть, — я не знаю, что сказать. Слова застревают в горле, как всегда, когда нужно что-то важное. — Ты... ты и так красивая. Без всяких этих взглядов.
Она поднимает глаза. В них что-то мелькает — не то удивление, не то благодарность. И тут же прячется за привычной ухмылкой.
— Ого, Колян делает комплименты. Записываем дату, — она хлопает ладонью по колену. — Ладно, давай спать. Завтра нас ждут великие подвиги и тупые медведи.
Я киваю, но она не видит — уже встаёт и, отвернувшись к стене, начинает расстёгивать мантию. Мои глаза сами собой прилипают к её спине. Ткань сползает с плеч, открывая узкую полоску спины, лопатки, позвоночник — острый, как частокол. Она стягивает мантию до пояса, и я вижу простую тканевую рубашку, обтягивающую худые рёбра.
Я должен отвернуться. Сейчас. Прямо сейчас.
Но вместо этого смотрю, как она вышагивает из мантии, оставшись в рубашке и коротких штанах, едва доходящих до середины бедра. Её ноги бледные в свете свечи, тонкие, с острыми коленками. Она тянется к завязкам рубашки, и ткань сдвигается, открывая ключицу и начало груди — маленькой, почти незаметной.
Я отвожу взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу. И не только к лицу.
— Всё, можешь поворачиваться, — её голос звучит сонно. — Я приличная.
Приличная. Она ложится на топчан, натягивает одеяло до подбородка, и теперь только короткие волосы торчат из-под ткани. Я выдыхаю и начинаю снимать свою броню — кожаные наручи, поножи, пояс с кинжалами. Всё это ложится на пол с глухим стуком.
— Спокойной ночи, Коль, — её голос уже почти шёпот.
— Спокойной, — я задуваю свечу.
Темнота накрывает мгновенно, густая, как вода. Я ложусь на спину, пялясь в потолок, которого не видно. Дыхание Насти становится ровным, глубоким — она всегда засыпает быстро, как котёнок. А я лежу и чувствую, как в груди ворочается что-то тяжёлое и липкое.
Злость на стражника. На торговку. На трактирщика. На всех, кто смотрел на мать так, будто она — трофей. И одновременно — стыд. Потому что когда я увидел тот взгляд стражника, я не просто разозлился. Я... позавидовал? Нет. Я представил. Представил, как бы сам смотрел на мать, если бы мог. Если бы не был её сыном, если бы не прятал это дерьмо внутри себя годами.
Мои пальцы сжимают край одеяла. Я слышу запах Насти — что-то свежее, травяное, и под ним — её собственный, тёплый, чуть кисловатый от пота после дневного боя. Он заполняет комнату, забивается в ноздри, и мой член начинает твердеть. Медленно, неумолимо.
Я сглатываю. Не сейчас. Не надо.
Но тело не слушается. Я думаю о том, как Настя стягивала мантию — её острые лопатки, как кожа обтягивала рёбра, как маленькая грудь обозначилась под тканью рубашки, когда она наклонилась. Я думаю о матери — о том, как она улыбалась мне сквозь усталость, как её светлые волосы рассыпались по плечам, как платье жрицы обтягивало пышную грудь. Я представил, как она заходит в свою комнату, снимает одежду, остаётся в одной нижней рубашке. Как её длинные пальцы распускают волосы, и они падают волной до пояса.
Мои штаны становятся тесными. Я переворачиваюсь на бок, лицом к стене, и зажмуриваюсь. Не помогает.
Случай в читальном зале-2. "Вера"