хватает меня зубами за плечо и швыряет в воздух. Я лечу, кувыркаясь, и приземляюсь у ног королевы. Она наклоняется, хватает меня за волосы, заставляет поднять голову.
— Ты проиграл, мальчик, — шепчет она. — По правилам, теперь ты — мой.
Она раздвигает ноги — я вижу её лоно, влажное, раскрытое. И член — снова твёрдый, пульсирующий, с каплей предсемени на головке.
— Соси, — приказывает она. — Или я скормлю тебя псу.
Пёс рычит рядом, его слюна капает на мою щёку. Я смотрю на член королевы, на её хищную улыбку, на гарпий, которые кружат над площадью, ожидая зрелища. Позади — мать и Настя, они обе ранены, Настя без сознания, мать держит её голову у себя на коленях.
Выбора нет.
Я наклоняюсь, обхватываю член губами. Он скользкий, солёный, пахнет мускусом и кровью. Королева стонет, вплетая пальцы в мои волосы, толкаясь глубже. Я давлюсь, но терплю — двигаю головой вперёд-назад, облизываю головку, чувствуя, как она пульсирует на языке.
— Да, — выдыхает она. — Вот так. Прими меня.
Она кончает мне в рот — горячо, густо. Сперма заливает горло, я глотаю, чувствуя, как она стекает по пищеводу, тяжёлая и липкая. Королева отпускает мои волосы, и я падаю лицом в пепел, кашляя.
Химеры замирают. Пёс садится на задние лапы, высунув язык. Королева встаёт, расправляет крылья, и гарпии замолкают.
— Ты мне нравишься, мальчик, — говорит она. — У тебя есть характер. Я дам вам передышку до утра. А потом — финальный раунд.
Она машет рукой, и нас снова заталкивают в клетку. Мать обнимает Настю, шепчет что-то ласковое. Я сижу, прислонившись к костям, чувствуя во рту вкус её семени. В горле горит.
Время до финальной волны: 8 часов.
Я смотрю на небо. Чёрные ветви закрывают всё. Но где-то там — выход. Надо дожить до утра.
Я чувствую, как мать медленно проводит пальцами по моей ноге выше колена, не открывая глаз. Её прикосновение лёгкое, почти невесомое — кончики пальцев скользят по штанине, очерчивая круг. Я замираю. Настя тихо дышит у моего плеча, её волосы щекочут шею, влажные после пота и крови.
— Мам, — шепчу я. — Она же без сознания.
— Я знаю, — голос матери тихий, будто сквозь сон. — Но я боюсь, что если остановлюсь — всё рухнет.
Она открывает глаза. В темноте клетки они блестят влагой — не то слёзы, не то отблеск костра снаружи. Её пальцы поднимаются выше, к бедру, сжимают ткань. Я чувствую, как член наливается кровью — дурак, в такой ситуации, а тело не слушается.
— Мы в клетке, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Через восемь часов нас сожрут или трахнут до смерти. И ты решила вспомнить, что я твой сын, именно сейчас?
Мать усмехается — горько, надломленно.
— А когда ещё? — она приподнимается на локте, смотрит на меня. — Если мы умрём завтра, я хотя бы знаю, что ты почувствовал мои руки.
Она тянется ко мне, целует в щёку — сухими губами, пахнущими дымом. Я не отворачиваюсь. Настя всхлипывает во сне, вздрагивает, и мать отстраняется, гладит её по голове.
— Тшш, маленькая, — шепчет мать. — Всё хорошо.
Я сижу, обхватив колени руками, и смотрю на решётку. Сквозь прутья виден лагерь гарпий — костры, тени, смех. Королева сидит на троне из костей, её крылья сложены за спиной, и она пьёт что-то из кубка, наблюдая за нами. Когда наши взгляды встречаются, она поднимает кубок в насмешливом тосте.
— Сука, — цежу я.
Настя шевелится, открывает глаза — мутные, с трудом фокусируются.
Деловая мамочка Лена