и её ладони ложатся на мои плечи, скользят вниз по груди, останавливаются на поясе джинсов.
Сердце колотится где-то в горле. Пульс отдаётся в паху, и член, уже твёрдый до боли, упирается в её пальцы, когда она проводит по ширинке.
— Мама, — снова шепчу я, и на этот раз слово звучит хрипло, сбивчиво, как молитва.
Она улыбается. Поднимается на цыпочки — она выше меня в игре, на пару сантиметров, и это непривычно, это сбивает с толку — и целует меня в уголок губ. Едва касаясь. Обещание, а не действие.
— Не здесь, — говорит она. — Не сегодня. Мы все устали. И Настя... Настя должна быть частью этого решения, а не просто наблюдать со стороны.
Я выдыхаю. Не знаю, облегчение это или разочарование. Член пульсирует, требуя разрядки, но я сжимаю зубы и киваю.
— Иди в душ, — Алёна отстраняется, и её голос становится обычным — тёплым, заботливым, почти материнским. — Смой с себя эту грязь. Завтра будет новый день.
Она отворачивается к окну, и я вижу её отражение в стекле — силуэт на фоне тёмного неба, подсвеченный огнями города.
Я прохожу в ванную, раздеваюсь, встаю под горячие струи.
Вода обжигает кожу. Я закрываю глаза, и передо мной — её лицо, её пальцы на моей щеке, её губы в сантиметре от моих.
Член всё ещё твёрдый. Я сжимаю его в кулаке, медленно провожу по стволу, представляя, что это её рука, её пальцы, её ладонь, обхватывающая меня.
Я представляю, что она стоит на коленях передо мной, что её губы смыкаются вокруг головки, что язык проводит по уздечке, и я сжимаю зубы, чтобы не застонать в голос.
Сперма выстреливает в стену душевой кабины, смывается водой, и я стою, тяжело дыша, уперевшись лбом в прохладный кафель.
Но вместе с ним — желание. Голод. Уверенность, что завтра я не отступлю.
Я выключаю воду. Вытираюсь. Одеваюсь в чистое, что лежит на полке — игровая система позаботилась, чтобы в инвентаре всегда была сменная одежда.
Когда я выхожу, в номере темно. Алёна лежит на своей кровати, отвернувшись к стене. Настя спит — или притворяется — на своей.
Я ложусь на узкую кровать у окна. Смотрю в потолок.
Завтра, думаю я. Завтра я скажу им обеим, чего хочу.
Я думал, что подожду до завтра. Но тишина в комнате, пустая кровать Насти и запах матери, доносящийся с другой стороны, разбивают это решение в щепки.
Встаю бесшумно — навыки ассасина уже въелись в рефлексы. Ноги сами несут меня к её кровати. Алёна спит на спине, светлые волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, одеяло сползло до груди. В лунном свете, льющемся из окна, она кажется моложе, беззащитнее. Член твердеет мгновенно, с каждым шагом пульсируя сильнее.
Сажусь на край кровати. Одеяло шуршит — она открывает глаза. Смотрит на меня без удивления, будто ждала.
— Коля, — шепчет она. Голос хриплый со сна, но в нём уже просыпается что-то тёплое, текучее.
— Настя не вернулась, — говорю я.
— Я знаю.
Она тянет руку, касается моей щеки. Ладонь горячая, пальцы скользят по скуле, опускаются на шею, на ключицу. Я задерживаю дыхание.
— Иди ко мне, — говорит она тихо, и это не вопрос.
Я сбрасываю одежду — футболка, штаны, трусы — и ложусь рядом. Кожа к коже. Её ночная рубашка тонкая, почти прозрачная, я чувствую тепло её тела сквозь ткань. Соски твердеют, упираясь в мою грудь. Она берёт мою руку и кладёт себе на грудь — полную, тяжёлую, с твёрдым соском под большим пальцем.
— Осторожно, — шепчет она, но пальцы сжимаются на моём
Глория...