— Это было по-настоящему, — говорит она. — Не как феромоны. Не как пауки. Это было моё решение. Моё желание. Понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда не забывай об этом. Пожалуйста. Когда проснёшься завтра — не забывай, что до пауков было что-то настоящее.
Я открываю глаза. Смотрю на неё. Она не смотрит на меня — её лицо поднято к небу, глаза мокрые, губы дрожат. Маленькая. Хрупкая. Сломанная. Но не сломленная.
— Не забуду, — говорю я. — Обещаю.
Настя закрывает глаза. Я вижу, как она расслабляется — чуть-чуть, насколько позволяет дебафф. Дыхание становится ровнее. Она засыпает — или проваливается в беспамятство. Я не знаю. Но ей нужен отдых. Нам всем нужен отдых.
Я перевожу взгляд на мать. Она всё ещё неподвижна. Светлые волосы разметались по брусчатке. Родинка над левой грудью — маленькая, тёмная — видна в разрыве рясы. Я смотрю на неё — и чувствую, как внутри что-то шевелится. Что-то тёмное. Запретное. То, о чём я думал вчера ночью, лёжа рядом с ней в комнате таверны. То, о чём я думал, когда смотрел, как пауки насилуют её. Стыд. Возбуждение. Ярость. Всё смешалось.
Я отворачиваюсь. Смотрю в небо. Звёзды. Две луны. Холод. Четыре часа две минуты.
Я буду лежать здесь. Я буду ждать. Я буду думать о том, как убить Королеву Пауков. Как защитить мать и Настю. Как стать сильнее. И где-то глубоко — очень глубоко — я буду думать о том, что чувствовала мать, когда кончала под феромонами. И ненавидеть себя за это.
Таймер в углу зрения показывает 3:47:12. Три часа сорок семь минут до конца дебаффа. Я лежу на холодной брусчатке, смотрю в небо, и считаю звёзды. Бесполезное занятие. Но лучше, чем думать о том, что стекает по моим бёдрам.
Мать спит. Настя спит. Я один на этой проклятой площади, под двумя лунами, с липким чувством между ног и воспоминаниями, которые не смыть никакой водой. Паучья слизь засохла на коже коркой. Я чувствую её запах — сладковатый, приторный, с нотками чего-то гнилого. Феромоны. Они всё ещё в моей крови. Я чувствую, как член дёргается — просто от мысли о том, что было в пещере. Ненавижу себя за это.
Где-то в городе часы бьют полночь. Звук разносится над крышами — глухой, металлический. Я считаю удары. Двенадцать. Полночь. Новый день. А мы всё ещё здесь — голые, грязные, беспомощные. Я смотрю на мать. Её грудь медленно поднимается и опускается. Ряса разорвана, ткань обнажает живот, ключицы, бёдра. В свете лун её кожа кажется фарфоровой. Голубоватой. Мёртвой. Но она жива. Она дышит. И когда она проснётся — мне придётся смотреть ей в глаза.
— Ты не спишь, — раздаётся голос из темноты.
Я вздрагиваю. Поворачиваю голову — мышцы шеи скрипят, протестуя. Из тени арки выходит фигура. Высокая. Худая. Длинные чёрные волосы. Мориган. Она смотрит на нас сверху вниз, и в её глазах — странная смесь презрения и жалости.
— Ты, — выдыхаю я. — Ты бросила нас.
— Я спасла вас, — поправляет она. — Если бы не я, вы бы до сих пор лежали в том логове. Или уже стали кормом для паучьих личинок.
— Ты сбежала, как только начался бой.
— Я оценила шансы. Три нубов против босса двадцатого уровня. Шансы были нулевыми. Я выбрала выживание.
Она подходит ближе. Садится на корточки рядом со мной. Я чувствую запах её духов — терпкий, травяной, с нотками дыма. Она смотрит на моё лицо, потом опускает взгляд ниже. На мой член, сжавшийся
Диалог