Феромоны, говорю я себе. Просто феромоны. Завтра мы проснёмся и всё забудем.
Но я знаю, что не забуду.
Я просыпаюсь от луча света, бьющего в глаза. Утро. Голова чугунная. Во рту сухо. Я пытаюсь пошевелиться — и чувствую чью-то ногу на своей груди. Чью-то руку на животе. Чьи-то волосы на лице.
Настя лежит слева, свернувшись калачиком. Её голая спина прижата к моему боку. Её рука — на моём члене. Даже во сне она держит его.
Мать справа. На спине. Грудь обнажена. На соске — след засохшей слюны. Моей слюны. Её бёдра раздвинуты, и я вижу засохшую сперму на внутренней стороне. Мою сперму.
Боже.
Я закрываю глаза. Открываю. Картинка не меняется. Это не сон.
Осторожно, стараясь не разбудить, я высвобождаюсь. Сажусь на край кровати. Смотрю на свои руки. Они дрожат.
Я оборачиваюсь. Она смотрит на меня. Её глаза — голубые, ясные, но в них что-то новое. Что-то, чего не было вчера. Стыд? Или понимание?
— Доброе, — отвечаю я. Мой голос — скрип.
Настя шевелится. Открывает глаза. Смотрит на меня. Потом на мать. Потом вниз — на себя, голую. Её лицо заливается краской.
— О господи, — шепчет она. — Мы... вчера...
— Да, — говорит мать. Садится. Прикрывает грудь ладонью — запоздалый жест скромности. — Вчера мы... сделали это.
Молчание. Густое. Липкое.
Настя прячет лицо в ладонях. Я вижу, как краснеют её уши. Мать смотрит в пол. Я смотрю в потолок. Никто не решается заговорить первым.
— Ну-с, — наконец произносит мать. И хлопает в ладоши.
Звук резкий, как пощёчина. Мы оба вздрагиваем.
— Было и было, — говорит она. Голос твёрже, чем я ожидал. — Нам это было нужно. Мы живы. Это главное.
Она встаёт. Идёт к тазу с водой. Начинает умываться — движения спокойные, размеренные. Как будто ничего не случилось.
— Если честно, — продолжает она, не оборачиваясь, — мне понравилось.
Настя поднимает голову. Смотрит на меня расширенными глазами.
— Но, — мать поворачивается к нам, — я надеюсь, подобное больше не повторится. Это всем ясно?
Она смотрит на меня. Потом на Настю. Её взгляд — прямой. Серьёзный. Материнский.
— Да, — выдавливаю я.
— Да, тёть Алён, — шепчет Настя.
— Просто Алёна, — поправляет мать с лёгкой улыбкой. — По крайней мере, когда мы не в бою. А теперь — встаём, приводим себя в порядок и идём завтракать. У нас ещё сотня уровней впереди.
Она накидывает рясу. Её движения — привычные, будничные. Будто она не сосала мой член вчера. Будто я не кончал в неё. Будто всё нормально.
И я понимаю, что именно так мы и будем жить дальше. Притворяясь, что всё нормально.
Настя тоже встаёт. Натягивает платье. Избегает смотреть на меня. Я натягиваю штаны. Рубашку. Запах секса висит в воздухе — густой, невыветриваемый.
— Я спущусь первой, — говорит мать. — Закажу завтрак. Вы двое — не задерживайтесь.
Она выходит. Дверь закрывается с мягким стуком.
Мы с Настей остаёмся вдвоём. Тишина давит. Я смотрю на неё. Она смотрит в пол. Её щёки всё ещё красные.
— Насть...
— Не надо, — обрывает она. — Алёна права. Это была одна ночь. Мы просто... помогли друг другу забыть.
— Ты действительно хочешь забыть?
Она поднимает глаза. И я вижу ответ — нет. Не хочет. Но будет. Потому что так надо. Потому что так проще.
— Да, — говорит она. — Я хочу забыть. И ты забудь.
И выходит.
Я стою один в пустой комнате. Смотрю на смятую постель. На мокрое пятно в центре. На запах матери и Насти, который всё ещё витает в воздухе. На свои руки
Я, пьяная в дюпель