– Это действительно создаст особую атмосферу в доме, Сергей Сергеевич. Настоящий стимул для служения.
Маша (слегка хмурится, голос звучит неуверенно):
– Но Сергей Сергеевич... не обижу ли я вас своим поведением? Если я буду... делить постель со слугами... разве это не унизит моё положение рядом с вами? Разве вы не почувствуете... ревности?
Сергей Сергеевич (резко перебивает, голос звучит жёстко, но спокойно):
– Мария Николаевна, послушайте меня внимательно. Я пригласил вас в этот дом не в качестве жены. И не в качестве любовницы. Вы здесь не для этого.
Маша:
– Тогда... для чего же?
Сергей Сергеевич (твёрдо, чеканя каждое слово):
– Вы здесь для того, чтобы я мог наблюдать за вашей трансформацией. За тем, как вы отказываетесь от прежних ограничений, от стыда, от ложной гордости. Я хочу видеть, как вы превращаетесь в женщину, доступную для всех, кто служит этому дому. В ту, что дарит свою благосклонность не по любви или привязанности, а по воле хозяина. В доступную... шлюху.
Маша замирает. На мгновение в её глазах вспыхивает возмущение. Но внезапно она чувствует, как по телу прокатывается волна жара – неожиданная, мощная, всепоглощающая. Её дыхание учащается, щёки заливает румянец, пальцы непроизвольно сжимаются. Она пытается скрыть реакцию, но не может – возбуждение слишком сильное, оно пульсирует в висках, отдаётся в кончиках пальцев.
Маша (про себя, с изумлением): «Что со мной?.. Почему от этих слов... так жарко?».
Сергей Сергеевич (внимательно наблюдает за ней, замечает её реакцию; губы растягиваются в довольной улыбке):
– Вижу, Маша, мои слова произвели на вас... неожиданный эффект. Вы удивлены?
Маша (пытается взять себя в руки, но голос звучит хрипло, прерывисто):
– Я... я не понимаю... Почему я...
Сергей Сергеевич (мягко, почти ласково):
– Потому что вы наконец‑то слышите правду, Маша. Вы больше не прячетесь за иллюзиями. Вы принимаете свою истинную природу – свободную, раскованную, желанную для многих. Вы шлюха и всегда были ею, я просто помогаю вам раскрыться.
Маша (глубоко вдыхает, её глаза расширяются от осознания):
– Да... освобождает... (шёпотом, почти про себя). Я шлюха, я больше не должна притворяться... не должна играть роль...
Сергей Сергеевич (кивает, глаза горят холодным огнём):
– Именно. И чем откровеннее будет ваша доступность, тем сильнее станет мой авторитет. Вы мой инструмент. Красивый, соблазнительный инструмент, который я буду использовать.
Маша (голос звучит хрипло, но твёрдо):
– Значит... вы хотите, чтобы я стала инструментом вашей власти? Чтобы через меня вы могли манипулировать другими и мотивировать их?
Сергей Сергеевич:
– Звучит цинично, но так и есть.
Маша (глубоко вдыхает, её голос звучит твёрдо, хотя внутри неё всё ещё бушует вихрь эмоций):
– Я понимаю. И... я готова. Если такова ваша воля, Сергей Сергеевич, я стану доступной для слуг.
Сергей Сергеевич (вдруг замирает, в глазах вспыхивает новая идея, он резко щёлкает пальцами):
– А ещё... Пётр Ильич, распорядитесь, чтобы в коридоре, рядом с комнатой прислуги, повесили большой фотопортрет Марии Николаевны. Тот, с недавней фотосессии – где она в красном пеньюаре, с широко разведёнными ногами. Пусть каждый день его видят и вдохновляются на ратный труд.
Пётр Ильич (слегка бледнеет, но быстро берёт себя в руки):
– Э‑э... конечно, Сергей Сергеевич. Но... не слишком ли это... откровенно?
Сергей Сергеевич (строго смотрит на дворецкого):
– Слишком откровенно? Нет, Пётр Ильич. Как раз в меру. Этот портрет позволит слугам посмотреть на Марию Николаевну иначе. Они станут более смелыми с ней – а ей придётся соответствовать своему изображению. Это создаст... особую атмосферу в доме.
Маша (на мгновение замирает, затем её глаза загораются азартом):
– О, это действительно интересная идея, Сергей Сергеевич! Пусть видят. Пусть восхищаются. Пусть мечтают обо мне! (Внезапно её лицо на мгновение омрачается, она делает
В Раздевалке