возразил я. — Мы же ругаемся каждый день. Ты со мной почти не разговариваешь. Только что на меня не кричишь. Я чувствую себя... не знаю... врагом каким-то. Я не понимаю, что происходит.
Она замолчала, отвернулась. Ветер растрепал её волосы, и она машинально убрала их за ухо.
— Я знаю, — сказала она тихо. — Знаю, что сейчас всё...как-то не так. Но я пока не готова возвращаться. Ты понимаешь?
— Не готова? — я почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. — К чему не готова? К нормальной жизни?
— Не начинай, — устало ответила она. — Просто... послушай. Мне здесь действительно хорошо, — она сделала паузу — Впервые за долгое время. Дома — работа, быт, вечное «надо», «должна», «успей». А здесь... я просто живу. Дышу. Чувствую, что я есть.
Она не смотрела на меня. Говорила в пространство, будто рассуждала сама с собой.
— Я не хочу уезжать, — сказала она твёрдо. — Не сейчас. Только не домой, где опять всё по кругу.
— Ты же сам хотел эту поездку, — добавила она. — Сам уговаривал меня поехать. Помнишь? «Отдохнём, развеемся, на море посмотрим». А теперь — уезжать? Всё бросить?
Я сжал зубы. Она была права в одном — я действительно хотел эту поездку. Но не такой. Не такой, где она спит с другими. Не такой, где я боюсь спросить, куда она уехала вчера и зачем эти подарки.
— Давай ещё немного побудем, — сказала она спокойно, с той усталой твёрдостью, которая говорила: «это не обсуждается». — А там... посмотрим. Что будет, то будет.
— Посмотрим? — переспросил я. — То есть ты даже не знаешь, когда хочешь уехать?
— Не знаю, — пожала она плечами. — Неделя? Полторы? Может, ещё в другие места съездим. Руслан умеет организовывать, он много чего предлагал.
Она потянулась, зевнула, будто говорила о погоде. И в этом будничном жесте, в этой полнейшей неозабоченности моими чувствами, я понял окончательно — я не управляю ситуацией. И никогда больше не буду. Я плыву по течению, которое она выбрала. И ладно бы ещё я сам — но это течение несло её, а меня просто тащило за ней, как щепку, навязанную, ненужную, но полезную для виду. Она не хотела уезжать. Она хотела остаться. И не потому, что любит меня. А потому, что здесь ей было хорошо. Без меня.
— Ладно, — сказал я.
Она не ответила. Просто снова отвернулась к морю, подставив лицо солнцу. Я постоял ещё секунду, глядя на её затылок, на родинку на шее, которую целовал сотни раз, и понял, что, кажется, больше никогда её не поцелую. Не потому, что не смогу — а потому, что она не захочет. Или я разучусь. Или между нами теперь всегда будет это — стена, отчуждение и её взгляд, проходящий сквозь меня, будто меня нет.
Я вернулся в комнату, сел на кровать и долго смотрел на наши чемоданы, стоящие в углу. Я мог бы их собрать. Мог бы уехать один. Но что бы это дало? Скандал, крики, обвинения — и она осталась бы здесь. С ними. Без меня.
Я лёг на спину, прикрыл глаза и почувствовал, как внутри всё обваливается. Не сразу, не с грохотом, а медленно, как песок в часах, которые кто-то перевернул. И я не знал, как их остановить. И было ли это вообще нужно.
После разговора на балконе мы ещё несколько часов существовали в какой-то странной, призрачной параллельной реальности. Мы вроде бы помирились — разговаривали, даже иногда шутили — но холод в её ответах никуда не исчез. Он
На подъеме