до яиц. Заставляла облизывать всё. От промежности до головки и по новой. Языком, губами, горлом. Она работала. Не по своей воле, но работала. Я чувствовала, как её слюна течёт по моим пальцам, по его яйцам. Как её губы сжимается вокруг него. Как она давится. И мне это нравилось. Не потому что она страдала, а потому что я управляла. Я. Не она. Не Клещ. Не Адель. Я.
Алекс ебал её сзади. Методично размашисто медленно и глубоко. Я видела, как её тело подаётся вперёд от каждого толчка. Как её задница вжимается в его бёдра. Как она стонет. Не от боли, от чего-то другого. Я чувствовала власть. Над всеми. Над ней. Над Гришей, над Алексом. И чувство справедливости! Холодное. Веское. Честное. Как нож.
Я наклонилась к её уху. Держа голову на его члене. Спросила:
— Давно ты делала так? С заводом. С топливом. Сколько?
Она сосала Грише усердно, я дёрнула её за волосы. Приподняла голову, она хватала воздух ртом. Слюна текла по подбородку
— Сколько?! — заорала я.
Она вздрогнула, посмотрела на меня. Глаза мокрые, но не от слёз, от усилия. От унижения. От того, что её тело не принадлежит ей.
— Не помню! — выкрикнула она. — Пару лет! Три! Пять! Не помню!
Я развернула её лицом к Грише, уткнула носом в его яйца. Вжала. Сильно, чтобы почувствовала. Чтобы запомнила. Чтобы никогда не забыла.
— Давай работай, — сказала я. — Языком. Как следует. Пока он не кончит. Или пока я не скажу!
Она не сопротивлялась не потому что боялась, потому что поняла — бесполезно. Она высунула язык. Лизнула. Одно яйцо. Потом другое. Потом провела по всей длине члена. Снизу вверх. Медленно мокро. Гриша застонал. Откинул голову сжал подлокотник дивана. Я стояла рядом, смотрела и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое. Не жалость. Нет. Удовлетворение. Она делала это не по своей воле, но делала. Она работала. Как мы работали. Как я работала. Всю жизнь. На Клеща. На себя. На выживание. Теперь она!
Я смотрела на Алекса, он не останавливался. Входил и выходил методично размеренно как поршень, её губки как будто тянулись за ним когда он полностью выходил, и раскрывались широко, когда она принимала его целиком до матки. Она подаётся назад навстречу. Тело предаёт. Всегда предаёт. Она лизала сосала дрочила Грише его каменный стояк. Я вновь наклонилась и взяла её за подбородок, повернула к себе. Глаза в глаза.
— Пять лет, — сказала я. — Пять лет ты играла. Строила из себя королеву. Носила пальто. Кеды. Кольца. А мы мёрзли. Голодали. Умирали. Пять лет.
Она смотрела на меня. Молчала. Я отпустила подбородок, она продолжила сосать с характерными звуками
— Кончай! В рот. Всё! До капли. Она проглотит!
И Гриша дёрнулся. Раз. Два. Три. Я засмотрелась. На его лицо, на то, как напряглись мышцы на шее, как вздулись вены на лбу. Как он закусил губу. Яйца подтянулись ствол пульсировал. Я видела, как они сжимаются. Раз. Два. Три. Четыре. Пять... Секунд пятнадцать. Может, больше. Он кончал долго, как будто месяц не кончал. Может, и правда месяц. Может, больше? Сперма наполняла ее рот. Первая струя — должно быть выстрелила в горло или на язык. Густая белая. Вторая Третья прилетела ей на лицо, все губы в сперме, но она не отстранялась. Она принимала. Всё. До последней капли. Я видела, как её горло двинулось. Как она сглотнула, как вытерла губы тыльной стороной ладони. На лице осталось немного. На щеке на подбородке.
Она упала лицом на бедро Гриши тот откинулся и тяжело дышал. Глаза закрыты
У дедушки в деревне