поднял голову. Она зашипела, он посмотрел на меня. Я кивнула. Он держал его в руке и смотрел на неё сверху вниз
Рот приоткрылся. Он вставил член. Не глубоко только головку. Она замычала, попыталась оттолкнуть языком. Он не позволил вошёл глубже. До половины. Она давилась, Алекс держал её за волосы и начал двигаться. Медленно потом быстрее и быстрее. Она хрипела.
— Теперь ты молчи. Теперь ты не королева. Теперь ты просто дырка. Поняла!? Просто дырка для тех, кого ты кинула. Для тех, кого ты подставила!
— Теперь говори. Что ты делала на заводе? С кем? Быстро!
Он вытащил член, Адель хватала воздух ртом. Слюна текла по подбородку, она посмотрела на него. В глазах — ненависть. Она прошептала:
— Пошёл ты.
Он замер, положил ее голову на спинку дивана. Член снова у её губ, теперь он был твёрдым. Полностью набухшим тёмным, головка блестела. Он снова вставил его ей в рот. Глубоко до горла. Она давилась, хрипела, но не отстранялась. Он двигался. Резко. Грубо. Она царапала спинку ногтями. Я стояла рядом. Смотрела. Холодно.
Потом я обошла из сзади. Она не видела меня. Я протянула руку между её ног, нашла клитор, сжала его двумя пальцами, ногтями. Она взвизгнула прямо на член Алекса. Он застонал но не от боли. От удовольствия. Я начала крутить, медленно, потом сильнее. Она дёргалась, пыталась сжать ноги, но я дальше крутила. Сжимала. Она мычала что-то невнятное. Алекс двигался в её рту, а я чувствовала, как её клитор напрягается под моими пальцами.
— Говори. Или я оторву его.
Я стояла позади неё. Юбка всё ещё была задранa, трусы спущены до колен. Она полулежала на диване, Алекс держал её за волосы, член всё ещё у её губ. Я смотрела на её зад. Белый. Мягкий. Никаких следов. Никаких шрамов. Она не знала, что такое холод. Что такое голод боль и лишения. Что такое три часа в кузове, когда ветер пробирает насквозь, а ящики впиваются в спину.
Я размахнулась и ударила. Со всей силы. Ладонью по заднице. Звук — как хлыст. Она дёрнулась, вскрикнула, я ударила ещё раз по другой ягодице. Ещё.И ещё. Пока кожа не стала красной. Пока не начали проступать следы пальцев.
— Не смешно? — спросила я. — Как нам по три часа в кузове мёрзнуть? Как нам трястись на ящиках, пока ты в кабине куришь? Как нам слушать, как ты смеёшься? Не смешно теперь?
Она молчала только всхлипывала. Я схватила её за трусы. Красивые. Дорогие. Я потянула их вверх. Резко. Ткань впилась в промежность в складки в клитор. Она взвизгнула, я тянула ещё. Сильнее. Трусы натянулись, врезались в кожу. Я видела, как ткань вдавливается в её губы. Как они напрягаются и раскрываются. Я потянула ещё, Алекс все также двигался у неё во рту, я тянула. Тянула, смотрела как ткань режет её. Как она извивается. Как пытается сжать ноги, но это не помогает.
— Говори, — сказала я. — Кто на заводе. С кем ты говорила? Что они хотели? Или я порву их. Вместе с тобой.
Гриша не выдержал. Я увидела, как у него выпирает из брюк, настойчиво, ткань натянулась, ствол уже упирается в ремень. В этом парне дури было не занимать, и сейчас он смотрел на неё так, будто ждал этого дня очень давно. Я передала ему натянутые трусы. Он взялся за них обеими руками, потянул вверх. Она аж приподнялась на носках, но не вскрикнула. Только дышала чаще. Он держал её за трусики как за поводок. Потом расстегнул ремень спустил брюки. Член выскочил мгновенно
Что значит порезвиться