видимой цели, но с настойчивостью, которая сама по себе есть цель.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, что мы есть друг у друга.
Ксения молчала. Она думала о том, что завтра снова нужно идти на работу, но теперь в её теле осталась частица Фёдора Степановича, и это было не просто семя, а начало новой жизни, в которой будет больше смысла, чем в старом бараке. Она думала о том, что, может быть, забеременеет, и тогда придётся идти к начальнику и просить перевода на лёгкий труд, и начальник, наверное, откажет, потому что план есть план, и люди для плана, а не план для людей. Но даже эта мысль не огорчала её. Она лежала и слушала, как в её теле идёт работа — тихая, невидимая, но настоящая, как работа насоса, который откачивает воду из траншеи, и она знала, что эта работа не прекратится, пока есть в ней жизнь.
А за окном дул ветер, и где-то далеко, за горизонтом, строился новый мир, который тоже требовал своего часа любви. Фёдор Степанович встал, подошёл к окну и посмотрел на проезд. Проезд был тёмный, длинный, и в его колее стояла вода, отражающая небо. Небо было серое, без звёзд, и вода была серая, и в этой серости было что-то торжественное, как в тишине перед грозой. Фёдор Степанович понял, что завтра он снова пойдёт на проезд, и снова будет смотреть, как копают другие, и снова будет думать о дороге, которая когда-нибудь будет проложена. Но теперь у него было ещё одно дело — Ксения, и это дело было не менее важным, чем проезд, потому что без Ксении проезд был бы просто канавой, а с Ксенией он становился началом пути, по которому пойдёт любовь.
Он вернулся к койке и лёг рядом с ней. Она уже спала, и дыхание её было ровным, как дыхание человека, который знает, что делает нужное дело. Фёдор Степанович закрыл глаза и тоже заснул, и во сне он видел дорогу, которую он проложил, и по этой дороге шли люди, и все они были счастливы тем счастьем, которое строится из асфальта и щебня, а также из любви, которая, как он теперь понимал, тоже была материалом, и притом самым прочным.
Утром Фёдор Степанович проснулся оттого, что солнце, пробившись через щель в фанере, упало ему на лицо и стало пригревать щёку, как пригревает мать ребёнка, который давно уже вырос, но всё ещё нуждается в тепле. Он открыл глаза и первое, что увидел, — это Ксению, сидящую на краю койки и надевающую чулки. Чулки были серые, штопаные, и Ксения натягивала их медленно, как натягивает человек парус, зная, что ветер будет не попутный, но всё равно надеясь на движение.
— Ты куда? — спросил Фёдор Степанович, хотя знал куда.
— На работу, — ответила Ксения, не оборачиваясь. — Щи сами себя не сварят.
Она сказала это просто, без упрёка и без жалобы, и Фёдор Степанович понял, что она не считает свою жизнь тяжёлой, потому что не знает другой. Он сел на койке, и койка скрипнула под ним, как скрипит земля, когда из неё выходит тепло. Тело его было расслаблено и легко, как бывает у человека, который сделал нужное дело и может теперь отдохнуть, но отдыхать было некогда, потому что проезд ждал его, как ждёт ребёнок отца, который обещал принести хлеба.
— Ксения, — сказал он.
Она обернулась. Лицо её было спокойно, но в глазах было что-то новое — не то чтобы радость, а какая-то удовлетворённость, как у человека, который нашёл нужную вещь
Возраст любви не помеха