Он хотел сказать ей что-то важное, но не знал что. Может быть, он хотел сказать, что она хорошая, или что он её не забудет, или что придёт вечером снова, но все эти слова казались ему недостаточными, как недостаточен бывает язык для выражения того, что чувствует человек, когда впервые за долгое время ощущает себя не одиноким. Ксения поняла это без слов. Она кивнула и вышла, и дверь за ней закрылась тихо, как закрывается крышка сундука, в котором хранится что-то ценное.
Фёдор Степанович оделся и пошёл на проезд. Дорога шла через посёлок, который ещё не имел названия, и Фёдор Степанович шёл по этой дороге и смотрел на дома, которые уже были построены, и на дома, которые ещё строились. Дома были одинаковые, как близнецы, и в этой одинаковости была своя правда — правда человека, который не хочет выделяться, потому что выделяться значит быть одному, а быть одному страшно. Фёдор Степанович шёл и думал о том, что он тоже не хочет выделяться, но вчера он выделился — вчера он был с женщиной, а это всегда выделение, потому что женщина — это другой человек, а другой человек — это всегда тайна.
На проезде уже кипела работа. Люди копали, носили, таскали — каждый делал своё дело, и в этой разрозненности была своя система, как в машине, где каждый винт знает своё место. Фёдор Степанович подошёл к краю траншеи и посмотрел вниз. Траншея была глубокая, как пропасть, и в ней стояла вода, чёрная и неподвижная, как вода в колодце, куда давно никто не заглядывал. Фёдор Степанович смотрел на эту воду и думал о том, что траншея — это тоже душа, только вывернутая наизнанку: то, что должно быть внутри, находится снаружи, и наоборот. Он думал о том, что его собственная душа — это тоже траншея, которую он роет всю жизнь и никак не может докопаться до дна, потому что дно уходит вниз вместе с ним.
— Фёдор Степанович! — крикнул кто-то.
Он обернулся. К нему шёл Пётр Иванович Захаров — прораб, человек с лицом, как печёная картошка, и с голосом, как труба, в которую дуют уже двадцать лет без перерыва. Пётр Иванович был пьян, но пьян не так, чтобы валиться с ног, а так, чтобы говорить правду, которую трезвый человек не скажет.
— Ты чего стоишь? — спросил Пётр Иванович. — Работать надо, а ты стоишь.
— Я думаю, — ответил Фёдор Степанович.
— Думать — это не работа, — сказал Пётр Иванович. — Думать — это отлынивание. Вот я, например, не думаю, а делаю. Потому что если я буду думать, то ничего не сделаю.
Он сказал это с гордостью, как будто неумение думать было его заслугой, и Фёдор Степанович не стал с ним спорить, потому что спорить с пьяным — это всё равно что спорить с ветром: ветер дует, и ты дуешь, а результата нет.
— Я думаю о дороге, — сказал Фёдор Степанович.
— О какой дороге? — не понял Пётр Иванович.
— О той, которую мы проложим, — сказал Фёдор Степанович. — Когда траншея будет готова.
— А, об этом, — сказал Пётр Иванович и махнул рукой. — Будет дорога, будут и машины. А не будет дороги, так и машин не будет. Всё просто.
Он сказал это так, как будто открыл великую истину, и пошёл дальше, шатаясь, как ходит человек, который потерял равновесие, но не хочет этого признать. Фёдор Степанович смотрел ему
Случайный курортный роман