которая не требует слов, потому что слова — это только шум, а настоящая связь — это тишина.
После обеда Фёдор Степанович вернулся на проезд. Солнце стояло высоко, и глина подсохла, и копать стало легче, но в душе у него было тяжело. Он думал о том, что вечером он снова придёт к Ксении, и что это будет хорошо, но что хорошо — это не то слово. Он думал о том, что он хочет чего-то большего, но не знает чего, и что это незнание мучает его больше, чем самая тяжёлая работа. Он копал и думал, и глина летела из-под его лопаты, и в этой глине была земля, и в этой земле была жизнь, и он был частью этой жизни, и от этого ему было и страшно, и радостно.
Вечером он пошёл к Ксении. Она жила в бараке номер шесть, в комнате, которая была такая же, как его комната, только с другой стороны. Он постучал, и она открыла, и он вошёл, и они сели на койку, и он взял её за руку, и рука была тёплая, как земля после дождя.
— Ксения, — сказал он. — Я думал о тебе весь день.
— И я о тебе, — сказала она. — Я думала о тебе, когда разливала щи, и когда мыла пол, и когда выносила помои. Я думала о тебе, и от этого работа была легче.
Он посмотрел на неё и увидел, что она не просто женщина, а человек, который понял что-то важное, чего он ещё не понял. Он увидел, что она знает, что любовь — это не только ночь, но и день, и что день — это работа, и что работа — это тоже любовь, только выраженная в другом материале. Он увидел, что она проще его, и что эта простота — не пустота, как у Петра Ивановича, а полнота, которая не нуждается в словах.
— Ксения, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была со мной. Не только сегодня, а всегда.
— Всегда — это долго, — сказала она. — Всегда — это до смерти.
— До смерти, — согласился он.
Она молчала. Она смотрела на него, и в глазах её была та тоска, которую он видел в первый вечер, но теперь эта тоска была не одинокой, а разделённой, и от этого она была легче. Она взяла его руку и положила себе на грудь, и он почувствовал, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, как бьётся сердце человека, который знает, что делает нужное дело.
— Хорошо, — сказала она. — Я буду с тобой. Но ты должен знать, что я некрасивая и что у меня нет ничего, кроме этих рук и этого тела.
— Мне не нужна красота, — сказал он. — Мне нужна ты.
Он сказал это и понял, что это правда. Красота была для него чем-то внешним, как окраска дома, которая со временем облезает. А Ксения была для него основанием, которое не облезает, потому что оно внутри, а не снаружи. Он обнял её, и она прижалась к нему, и они сидели так долго, и в этой долготе была та вечность, о которой говорят в книгах, но которую понимаешь только тогда, когда сам её переживаешь.
Потом они легли, и любовь их была не такой, как в первый раз. В первый раз это было открытие, а теперь это было строительство. Они строили друг друга, как строят дом — кирпич за кирпичом, час за часом, и в этом строительстве была та радость, которая не проходит,
Рыжая ведьма