вслед и думал о том, что простота Петра Ивановича — это не простота, а пустота, и что сам он, Фёдор Степанович, не может быть простым, потому что в нём слишком много всего намешано — и любовь, и тоска, и желание понять, зачем всё это нужно.
Он спустился в траншею. Внизу было холодно и сыро, и вода стояла по колено, и в этой воде плавали доски, щепки и ещё какой-то мусор, который люди бросали вниз, не думая о том, что однажды им придётся это вычерпывать. Фёдор Степанович взял лопату и стал копать. Лопата входила в глину тяжело, как входит нож в мёрзлое мясо, и каждый раз, когда он вытаскивал её, ком глины прилипал к лезвию, и приходилось сбивать его рукой. Он копал и думал о Ксении. Он думал о том, что она сейчас стоит у плиты и разливает щи, и что руки у неё пахнут жиром и луком, и что этот запах — это запах жизни, которая продолжается, несмотря ни на что. Он думал о том, что вчера он был с ней, и что это было хорошо, но что хорошо — это не то слово, которое нужно. Хорошо — это когда сыт, когда здоров, когда не болит голова. А то, что было вчера, — это не хорошо, это что-то другое, чему он не знал названия, но что было важнее всех слов.
— Фёдор Степанович, ты чего задумался? — спросил молодой парень, который копал рядом.
— Ничего, — ответил Фёдор Степанович. — Копаю.
— А я думал, ты заснул, — сказал парень и засмеялся, и смех его был молодой, звонкий, как будто он ещё не знал, что жизнь — это траншея, из которой не всегда выбираешься.
Фёдор Степанович не ответил. Он копал и думал о том, что парень прав — он действительно как будто заснул. Заснул наяву, как засыпает человек, который устал от одной и той же мысли и хочет от неё избавиться, но не может. Мысль была о Ксении, и мысль эта была тяжёлая, как глина, и в то же время сладкая, как мёд. Он думал о том, что впервые за много лет он почувствовал себя не механизмом, а человеком, и что это чувство было страшное, потому что человек — это не только радость, но и боль, а боли он боялся больше, чем усталости.
К обеду он вышел из траншеи и пошёл в столовую. Столовая была большая, с длинными столами и скамейками, и в ней всегда пахло щами и кашей, и этот запах был запах дома, которого у Фёдора Степановича не было. Он вошёл и увидел Ксению. Она стояла за раздачей, в белом халате, который был ей велик, и разливала щи половником, и движения её были точные и экономные, как движения человека, который делает это тысячу раз в день и уже не думает о том, что делает. Фёдор Степанович подошёл к ней, и она посмотрела на него, и в глазах её было что-то такое, от чего у него защемило в груди.
— Щи сегодня хорошие, — сказала она. — С мясом.
— С мясом, — повторил он, как эхо.
Она налила ему полную тарелку, и он взял её и пошёл к столу, и, когда сел, почувствовал, что тарелка горячая, и это тепло переходило в его руки, и от рук — в тело, и тело вспоминало вчерашнее, и сердце билось чаще, чем нужно. Он ел щи и смотрел на Ксению, и Ксения смотрела на него, и между ними была та связь,
Коктебель