Первый удар. Мишка вздрогнул. Больно. Очень больно. Как будто по спине провели раскалённой проволокой.
— Один, — сказал он.
Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Девушки секли его в две руки — с обоих сторон. Ванда — слева, Лена — справа. Удары сыпались один за другим. Мишка сначала терпел. Стиснул зубы. Сжал кулаки. Но на десятом ударе — застонал. На пятнадцатом — вскрикнул. На двадцатом — заплакал. По-настоящему. Как ребёнок.
— Простите! — кричал он. — Я больше не буду! Я не знал! Я думал, это ничего! Простите!
Но девушки не останавливались. Ванда секла методично, размеренно, безжалостно. Лена — сначала неумело, потом всё увереннее, всё жёстче. Она входила во вкус. Ей нравилось. Нравилось чувствовать власть. Нравилось слышать его крик. Нравилось видеть, как он корчится.
На пятидесятом ударе Мишка уже не считал. Он просто лежал и плакал. Тихо. Беззвучно. Слёзы капали на пол. Он не сопротивлялся. Не пытался встать. Он просто ждал. Ждал, когда они закончат. Когда они решат, что хватит.
На сотом ударе Ванда остановилась. Лена — тоже. Прутья в их руках дрожали. Они дышали тяжело.
— Всё, — сказала Ванда. — Ты прощён.
Мишка не двигался. Он лежал на табуретках, и попа у него горела так, что он не чувствовал ничего, кроме огня. Лена подошла, присела рядом. Положила руку ему на голову.
— Встань, — сказала она. — Встань, если можешь.
Он встал. Медленно. С трудом. Штаны упали на пол — он их не поднимал. Стоял перед ними, голый ниже пояса, с красной, исполосованной задницей. Ванда и Лена смотрели на него.
— Теперь ты понял? — спросила Лена.
— Понял, — прошептал он.
— Что ты понял?
— Что я твой. Что я не могу ничего без тебя. Что даже мысли — твои. Что я не имею права думать о других. Только о тебе.
— Хорошо. — Лена протянула ему руку. — Поцелуй.
Он наклонился. Поцеловал руку. Долго. Почтительно. Потом опустился на колени — прямо на пол — и поцеловал её ноги. Сначала одну. Потом другую. Медленно. Трепетно. Как будто благодаря.
Ванда смотрела на них. Потом сказала:
— Молодец, Лена. Теперь он твой. По-настоящему.
Лена улыбнулась. Погладила Мишку по голове.
— Встань, — сказала она. — Одевайся. Пойдём.
Он встал. Натянул штаны — медленно, осторожно, стараясь не потревожить спину. Взял куртку. У двери обернулся.
— Лена.
— Что?
— Спасибо.
С того дня Мишка стал другим. Шёлковым. Абсолютно покорным. По одному щелчку пальцев Лены он падал перед ней на колени. По одному взгляду — целовал ноги. По одному слову — делал всё, что она скажет. В школе это заметили сразу. Мальчишки удивлялись. Девчонки завидовали. А некоторые парни — втайне — завидовали Мишке. Потому что у него была хозяйка. Настоящая. Которая знала, что с ним делать. Которая могла его наказать. И простить. И он был счастлив. Как Женька. Как рыцарь. Как раб.
***
Иногда, лёжа дома на диване, Женька мечтал. Он закрывал глаза — и видел будущее. Своё будущее. Их будущее. С Вандой.
Он представлял, как заканчивается школа. Как Ванда собирает чемодан и уезжает в Санкт-Петербург — в тот самый город, где учится Вадим. Как она поступает в университет — на исторический, как и мечтала. Как они снова встречаются. Как всё у них закручивается. И как через год — или через два — она рожает. Дочку. Маленькую, черноволосую, с тонкими чертами лица и тёмными глазами — как у Ванды. Как у королевы.
А он, Женька, остаётся в Крыму. Заканчивает школу, поступает в институт — на заочное, чтобы работать. Работает. Много. Где-нибудь на
С подружкой вечерком