к Святилищу, вчера казавшаяся едва заметной в зелени, сегодня словно сама ложилась ей под ноги, увлекая вглубь острова. Воздух был пропитан ароматами влажной земли, гниющих орхидей и чего-то еще — терпкого, животного, мускусного. Саше казалось, что она идет целую вечность, хотя до поляны было не более десяти минут хода. Сердце колотилось, отсчитывая ритм её нарастающего предвкушения и страха.
Когда она наконец раздвинула широкие листья и вышла на залитую утренним светом поляну, дыхание перехватило. Картина, представшая её взору, была одновременно отвратительной и божественно прекрасной, вызывая когнитивный диссонанс, от которого кружилась голова.
Катя и Даша висели в своих оковах, прикрепленные к своим алтарям. Их тела обмякли, превратившись в безвольные, пластичные оболочки, выжатые до последней капли. Головы девушек бессильно покоились на холодных алтарях, а волосы — некогда ухоженные и блестящие — превратились в спутанный колтун, пропитанный потом и спермой.
Но то, что было ниже, заставило Сашу замереть на месте. Тела её девочек стали живым холстом, на котором племя всю ночь писало историю своего торжества. Кожа была покрыта слоями семени — свежего, еще влажного и блестящего на солнце, и уже подсохшего, образовавшего на загорелой коже белесые, похожие на карту неизвестного материка разводы. Животы были скользкими, грудь — заляпанной тяжелыми каплями. Из широко разведенных, зафиксированных в одном положении ног, из самых глубин их естества, лениво и густо вытекала белая жидкость, собираясь в лужицы на истоптанной земле под ними.
Саша подошла ближе, чувствуя, как внутри неё пробуждается темное, инстинктивное возбуждение. Она видела их анусы — растянутые, ярко-красные, пульсирующие в такт едва заметному дыханию. Они напоминали экзотические цветы, которые раскрылись под покровом ночи и теперь, утратив способность сомкнуться, демонстрировали миру свою абсолютную, беспомощную открытость. Влагалища зияли, принимая в себя утренний воздух так же безропотно, как принимали плоть дикарей. Каждая складка их тел свидетельствовала о том, что через них прошел не один десяток членов.
Они выглядели как жертвы кораблекрушения, выброшенные на берег бесконечной похоти. Сломанные, грязные, оскверненные по меркам любого нормального человека — но на их лицах, несмотря на изнеможение, застыли гримасы такого глубокого, тотального блаженства, которое невозможно имитировать. Это было удовлетворение на каком-то темном, животном уровне, лишенном стыда и морали — то, чего они никогда бы не позволили себе дома.
Саша подошла к Кате. Та была в глубоком сне, её веки даже не дрогнули. Из уголка её рта, между приоткрытых губ, тянулась тонкая струйка слюны, смешанная с остатками мужского семени — неопровержимое доказательство того, что её рот служил племени столь же исправно, как и остальные части тела.
— Ну что, сучки, — едва слышно прошептала Саша, и в её голосе не было осуждения. Только странная, пугающая смесь жалости и дикого, триумфального восторга. — Теперь вы все понимаете. Теперь вы такие же, как я.
Она чувствовала, как невидимые нити связывают их троих в единое целое еще крепче. Прежние социальные маски, их обиды, амбиции, страхи — всё это сгорело в кострах этой ночи. На этом острове, в этом поте и сперме, родились другие существа. Теперь они были одной стаей, отмеченной одной печатью, принявшей в себя яд и лекарство этих джунглей.
Дрожащими руками Саша потянулась к оковам. Когда кожаные ремни наконец поддались, тела Кати и Даши едва не рухнули на землю — Саша подхватила их, ощущая на своей коже липкость и тепло чужих выделений, но это не вызвало у неё брезгливости. Напротив, она чувствовала гордость.
Процесс пробуждения был долгим и тяжелым. Катя первой открыла глаза, но в них не было узнавания — только мутный туман пережитого экстаза. Даша что-то
Впились друг в друга