сложенные одеяла, Пьетро положили на широкую скамью. Принесли воду, вино и чистое полотно.
Маэстро Бенедетто явился быстро. Невысокий, седой, уже немолодой человек. Первым он шагнул ко мне, но я указал на Джанни.
— Сначала их. Со мной потом.
Он кивнул и занялся пасынком. Разрезал рубаху, промыл раны, одну туго перевязал, другую зашил. Потом долго сидел рядом, нащупывая пульс на запястье.
После перешёл к Пьетро. Осматривал его дольше. Мне это не понравилось.
Закончив с ним, Бенедетто наконец добрался до меня. Руку обмыл вином, приложил чистое полотно и туго перевязал. С ногой пришлось возиться дольше: разрез был глубокий, края расходились, кровь снова проступала при каждом движении. Он свёл их несколькими стежками, прижал сложенным полотном и крепко обмотал ногу повязкой.
— Не ходить, — буркнул он.
Я опёрся на Мемо и встал. Ходить было можно. Значит, вопрос закрыт.
— Ну?
Маэстро Бенедетто медленно вытер руки о полотно.
— Я сделал всё, что мог, синьор.
Я ждал.
— Пьетро потерял слишком много крови. Сердце едва держится. А у молодого синьора...
Он покосился на Джанни.
— Рана под рёбрами ушла глубоко. Боюсь, кровь идёт и внутри.
— И?
Бенедетто помолчал.
— Если кто-нибудь из них доживёт до рассвета, я назову это Божьим чудом.
Я посмотрел сначала на Джанни, потом на Пьетро.
— Спасибо, маэстро. Ты сделал всё, что мог. Теперь оставь нас.
Он явно хотел что-то сказать, но передумал. Собрал инструменты и вышел.
Я подозвал Никколо, старшего из тех, кто оставался в замке.
— Что с поиском?
— Гильермо и Лука с людьми проверяют постоялые дворы и цирюльников. Ещё двое наших ушли к дороге на Мессину, двое — на Катанию. Пока вестей нет.
— Конных на дорогах оставь до рассвета. Гильермо и Луку с людьми верни. Люди Консилио дальше справятся сами.
Никколо кивнул.
— Как прикажете.
Хорошо. Мне нужны были люди здесь.
— Джанни и Пьетро перенести в часовню.
Вот теперь в комнате стало тихо.
Падре Маттео первым поднял голову.
— В часовню, синьор?
— Да.
— Но они ещё...
— Я знаю, что они ещё живы.
Он замолчал. Донна Изабелла побледнела. Лючия бросилась ко мне.
— Отец, нет! Он не умрёт!
— Синьор, — осторожно сказал Маццо, — может, всё-таки...
— Если хотите, чтобы они дожили до утра, делайте, что я говорю.
Больше никто не спорил. Джанни и Пьетро осторожно подняли вместе с одеялами и отнесли в часовню.
Через несколько минут все снова собрались у её дверей. Никто не расходился. Слуги стояли тесной кучкой, переглядывались и ждали, что я прикажу дальше.
Вернулись Гильермо и Лука с отозванными людьми. Мемо подошёл ко мне первым.
— Синьор?
— Хорошо. Теперь все здесь.
Я оглядел собравшихся. Рано. Слишком рано показывать людям, что я умею на самом деле. Потом пойдут вопросы, разговоры, догадки. Даже если никто не скажет лишнего вслух, увиденного уже не забудешь.
Но Джанни и Пьетро умирали. Оставить их так я не мог. Значит, придётся рискнуть.
Я ещё раз оглядел тех, кто толпился у дверей. Кто уже открыл сердце свету Ашеры? Гильермо. Лука. Падре Маттео. Лючия.
Кто готов — или, по крайней мере, я думаю, что готов?
Изабелла — безусловно. Личетта и Маруцца тоже. Ну и Нуцца, куда же без неё. Стоит, смотрит преданными глазами. И на меня, и на Пьетро.
Джироламо ди Ризо? Он меня предал. Я его наказал, а потом простил — не наполовину, не до следующего проступка, а вернул на место рядом с собой.
Значит, пусть остаётся. Я должен знать, чего стоило это прощение. Первый раз я его простил. Второго раза не будет.
Никколо, Андреа и Маццо оставались на стенах. Хотя бы один из них нужен мне здесь. Опасность нового нападения, скорее всего, миновала. Город обшаривали люди Консилио. Оголять стены мне не хотелось, но
Троллейбус