Или одна за другой. Но желание не пропадало, напротив у всех оно только росло. Алтарь жадно впитывал похоть, становясь сильнее с каждым испытанным рядом с ним оргазмом, и тут же настойчиво требовал еще и еще, все больше и больше разврата.
Менялись партнерами и партнершами, Лючия упорхнула от Беллы к Маццо а потом и к Луке. Моя женушка же, оставленная своей ветреной дочкой, с хуя падре перепрыгнула на член Гильермо, успев между делом отсосать и мне. Исполнив, так сказать, свой супружеский долг. Маруцца кажется трахнулась вообще со всеми. Даже вылизала заполненное семенем Луки и Маццо лоно Лючии пока ее трахал Джироламо. Шустрячка! Личетта же....
И тут я понял - хватит. Я чувствовал, что алтарь почти достиг предела, переполненный собранной похотью. Когда-то длинное, до пят, платье Магдалены получило разреза четыре и укоротилось настолько, что едва прикрывало срамное место, соски же и вовсе стали задорно выглядывать из ставшего бесстыдно низким декольте. Либо сейчас, либо я больше не удержу его. Выпущу — и всё окажется напрасным.
Я направил всё, что собрал алтарь, обратно в статую — но не в дерево и позолоту, а сквозь них — к той, чьим образом была статуя. Сначала всю накопленную похоть, а потом, вслед, и просьбу.
— Госпожа Ашера! Мать, Жена и Шлюха! Мария, Иштар и Магдалена — услышь нас! Не отдавай смерти верных слуг твоих. Их час ещё не пришёл. Верни им дыхание, дай плоти силу исцелиться.
Я перевёл дыхание.
— И Ты, Господи Вседержитель, Отец наш, и Ты, Иисусе Христе, Спаситель наш, помогите нам.
Алтарь отозвался вновь.
Я чувствовал, как в нём сходится всё: моя собственная мольба, страх Изабеллы за сына, тихая просьба Нуццы — лишь бы синьор Пьетро выжил, боль Лючии за брата. Страх, надежда, отчаяние — всё стекалось к одному.
И тогда связь оборвалась.
На одно мгновение часовню заполнило чужое присутствие. Ни голоса. Ни образа. Ничего, что можно было бы понять или истолковать. Только внезапная, подавляющая уверенность: здесь есть кто-то ещё. Её почувствовали все. А потом всё исчезло.
Под моей ладонью снова было лишь гладкое дерево. Статуя была одета как и раньше, до ритуала. Воздух стал обычным. Люди словно разом очнулись, удивленно осматривая себя, они помнили что делали, но не понимали что же подвигло их начать столь разнузданную оргию прямо в часовне.
Донна Изабелла первой бросилась к раненым.
Джанни дышал — глубоко и ровно.
У Пьетро прощупывался пульс. Мертвенная бледность понемногу уходила с лица.
Они всё ещё были тяжело ранены. Всё ещё без сознания. Но больше не умирали.
часть 13. Дева в беде
Замок баронов Таормины
Я проснулась от солнца, бившего сквозь ставни, и не сразу поняла, почему так светло. Потом сообразила: уже далеко за полдень.
И вспомнила часовню. Дикую, неудержимую похоть, внезапно охватившую не только меня, но и всех. Вспомнила как меня сначала на глазах матери, отчима, слуг, трахнул Маццо, этот неотесанный мужлан. И как я, после того как Маццо в меня спустил, сама села на член Луки, сама направив его в себя. Да еще кто-то, Джироламо кажется, пока я скакала на Луке, все совал мне свою штуку в рот. Ладно, Лука, в отличие от Маццо, хотя бы не простой мужик, он грамоту и счет знает. И как потом я лежала на церковной скамье с бесстыдно раздвинутыми ногами, а матушка подползла и вылизала мне мою пещерку, очистив как могла от семени и Луки и Маццо. И как до этого Джироламо овладел Личеттой, своей дочуркой-потаскушкой, усадив ее на алтарную ограду. И как...
Ох, святая Варвара, стыдоба то какая! Но и приятно-то как!
Несносный босс