Они часто приезжали к нам, мы ездили к ним. А когда были маленькими, нас с Чезаре всё время дразнили женихом и невестой.
— И как тебе жених? Небось славный рыцарь, красавец и удалец?
— Собой неплох, но скучный, — честно сказала я. — В последний раз, когда они у нас гостили, он битый час рассказывал, как загнал кабана, а потом ещё час — как выбирал для этого лошадь. И всё с таким видом, будто победил дракона, что твой святой Георгий. Или хотя бы сотню сарацин одолел.
Никко согласно хмыкнул.
— А его отец? Барон Кастильоне?
Я задумалась.
— Дон Федерико? Очень благочестивый. Даже слишком. Они с отцом любили поговорить о Церкви и обычно друг другу поддакивали: нравы испортились, священники распустились, Рим всё терпит... Дон Федерико особенно любил рассказывать про новую ересь, которую привезли из Утремера. Похабная, говорил, богомерзкая, расползается как чума, а церковники и пальцем не шевелят.
Я попыталась припомнить ещё.
— А когда пришла весть, что после Родриго Борджиа папой избрали его сына Чезаре, дон Федерико совсем взбеленился. Говорил, от Рима ждать больше нечего. Что добрым христианам самим придётся защищать веру. Мечом, если понадобится. Что заражённую плоть надо выжигать, а сорняки выпалывать, пока не взошли. Император, мол, это понимает, да только император далеко, а здесь сорняки уже выше гор. Савонаролу всё поминал: вот человек, который не побоялся назвать грех грехом. И что грешникам место на костре, а оттуда — прямиком в ад. Но и здесь, в Сицилийском королевстве, говорил, не одни трусы да поганые еретики остались. Есть ещё люди, крепкие в вере.
Синьор отец хмыкнул.
— Ревнители чистоты. Так их здесь называют. А на варварском Севере для таких придумали другое слово — пуритане.
— Пуритане, — повторила я.
Только теперь я поняла. Ересь из Утремера. Тогда я даже не спросила, что это за ересь. Мало ли о чём взрослые говорят за столом. Утремер далеко, нас это не касается.
Я вспомнила, как вчера маэстро Бенедетто сказал, что, если Джанни доживёт до рассвета, это будет Божьим чудом. Как синьор отец собрал нас в часовне. Как мама вылизывала мою щелку а я извивалась в экстазе..., нет, про это не сейчас! Как он взывал к Госпоже Ашере. И Джанни, который должен был умереть, теперь выздоравливал. Мой брат, мой любимый старший брат! И не просто брат, а тот, кому я отдала свою невинность!
Я глубоко вдохнула, собираясь с духом. Моего мнения обычно не спрашивали.
— Отец, не нанимай синьора Романо.
Никко удивлённо посмотрел на меня.
— Ты этого можешь не знать, Никко, но, по-моему, он из этих... ревнителей чистоты, как их назвал синьор отец. Такой же, как дон Федерико. Я сама слышала, как он говорил про ересь из Утремера. Что её надо выжечь с корнем.
— Лючия права, — подтвердила мама. — В последние годы он очень сблизился с людьми барона Кастильоне.
Отец кивнул.
— Хорошо. Спасибо, Лючия.
В дверь постучали. Вошёл Гильермо, начальник стражи.
— Нашли тех, кто на нас напал?
— Одного. Утром, за старой красильней. Тот, которого вы вчера ранили в ногу. Его добили свои — ножом. Остальные трое ушли. Пока следов нет. Постоялые дворы проверили, цирюльников тоже — никто с такими ранами не приходил. Конные всю ночь ездили по дорогам, но никого не встретили.
Отец помрачнел.
— Ферранте?
— Мессир Пиньятелли уехал в Мессину ещё два дня назад. Говорят, по торговым делам. Взял с собой вооружённых слуг. В доме остался только один брави, и он цел. Остальные — челядь.
— Значит, скорее всего, всё-таки он, — сказал отец.
Похотливый профессор