к щелке. Ох Господи Иисусе, присниться же такое! Оказывается, спала я совсем голенькой, а между ног у меня было что-то липкое. Святая Лючия, заступница моя, так это что — вовсе не сон?!
Я подскочила на перинах как ошпаренная, вспомнив, что было дальше.
Джованни! Брат! Его же всего изрубили. Кровь, повязки — лица не было видно. Принесли в нашу часовню, и я думала — уже отпевать. А потом... будто что-то появилось из ниоткуда. Невидимый свет — даже не знаю, как это описать. И мама залилась счастливыми слезами, услышав его ровное, глубокое дыхание и поняв, что Джанни не умирает. Что он просто спит.
Это всё правда было?
— Маруцца!
Горничная появилась почти сразу.
— Джанни! Что с ним? Он жив?
— Лучше, много лучше, донна Лючия. Маэстро Бенедетто утром его осмотрел. Дыхание ровное, жара нет. Он просто спит. Маэстро долго не мог поверить своим глазам. Сказал, что уже завтра может очнуться.
Матерь Божья. Значит, всё это было наяву!
— Эй, приведи меня в порядок и помоги одеться. — Я, слегка покраснев, показала ей на следы мужского семени.
Маруцца достала губку и теплую воду, достала платье, и тут в дверь постучали. Вошла эта шлюшка Личетта.
— Простите, донна Лючия. Синьор Антонио велел передать: когда вы проснётесь и оденетесь, он ждёт вас у себя.
— Сказал зачем?
— Нет, синьорина.
Я повернулась к Маруцце.
— Тогда давай быстрее.
Одевшись, я почти бегом дошла до покоев Антонио.
Синьор отец сидел у стола, положив перевязанную ногу на низкий табурет. Выглядел он измождённым — бледный, с тёмными кругами под глазами. Мама устроилась в углу, поближе к окну. Мессир ди Ризо сидел напротив барона, погрузившись в свои книги и записи, а рядом примостился Никко — молодой, всегда безупречно одетый и, чего уж скрывать, весьма хорош собой.
— Мне нужно две сотни таренов. Может, и три, — говорил отец. Несмотря на усталый вид, голос его звучал твёрдо. — После смерти старого барона Пьетро с наймом всё тянули, я тоже не торопился. Теперь у меня всего девять человек, которых можно посадить на коня, а уже сейчас нужно хотя бы вдвое больше. Если возьмём это золото, что останется на хозяйство?
— Хватит, синьор, — ответил Джироламо. — На найм людей можно дать три сотни. Ещё одной должно хватить на хозяйство. Винный пресс как раз можно перебрать сейчас, пока до нового урожая далеко. На нижней мельнице сменить жернова. А как закончим с оливками, возьмёмся за давильни: балки там ещё послужат, но винты и желоба надо привести в порядок. Печи тоже подлатаем.
Он заглянул в свои записи.
— Даже тогда кое-что останется в сундуке. А к Крещению купцы начнут рассчитываться за масло — денег прибавится.
— Я знаю троих молодых синьоров, — вмешался Никко. — Руджеро ди Бартоло, Марко ди Кастеллуччо и Сальваторе Романо. Все из хороших семей, наследство небольшое. Думаю, согласятся. А из простых знаю ещё пятерых. Двое служили у старого барона, трое были в городской страже. Люди крепкие, опытные. За них я ручаюсь.
Тут отец наконец заметил меня в дверях.
— Лючия, милая. Не стой там, садись.
Я подошла. Он взял со стола сложенный лист и протянул мне.
— Прочти и скажи, что ты об этом думаешь.
Письмо оказалось от дона Федерико Джоэни, барона ди Кастильоне. Они с сыном Чезаре услышали о вчерашнем нападении, молились о нашем здравии и завтра собирались приехать проведать нас.
— Ну и что? — спросила я.
— Ты знаешь их лучше меня.
— Конечно. Дон Федерико был приятелем моего отца. — На последнем слове я невольно запнулась. Называть так другого человека теперь почему-то казалось неправильным. —
Пальчики в колготках