тобой. Я же о тебе и о твоей бессмертной душе забочусь.
Служанка растерянно прошептала:
— Хорошо, падре... Вы куда мудрее меня. Должно быть, вы правы. Делайте, что должно.
Он раздвинул её ноги шире, приставил головку к узкому входу и одним сильным движением вошёл. Франческа вскрикнула — резко, тонко. Я видела, как по её щеке скатилась слеза. Маттео не остановился. Он двигался глубоко и размеренно, держа её за бёдра. Через несколько минут его дыхание стало тяжёлым, тело напряглось, и он с низким стоном кончил внутрь неё, замирая.
Когда он отстранился, из неё потекла белёсая струйка.
Франческа лежала, тяжело дыша, и тихо сказала:
— Падре, этот грех не был столь уж приятен, как вы рассказывали. И мне ещё немного больно...
Падре Маттео помедлил. Лицо его на мгновение стало неуверенным. Затем он снова опустился между её ног и принялся вылизывать её — уже мягче, осторожнее, слизывая собственное семя вместе с её соками. Франческа сначала только вздрагивала, потом дыхание у неё сбилось, бёдра сами поднялись навстречу его рту. Вскоре она выгнулась дугой, тихо и протяжно застонала и задрожала всем телом, кончая у него на языке.
Я прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя, и продолжала смотреть, чувствуя, как между ног становится горячо и мокро. Но я помнила, что дон Федерико мог появиться здесь в любое мгновение. Я нарочно громко шаркнула ногой по каменным плитам, толкнула плечом дверь — та протяжно заскрипела — и позвала куда-то в пустоту:
— Личетта, это ты там?
Франческа испуганно пискнула, послышался шорох поспешно надеваемых одежд. Дав им время привести себя в приличный вид, я вошла в часовню.
Сделав вид, что не заметила ни Ческу, ни падре Маттео, я сразу подошла к статуе Магдалены.
Три дня назад она казалась почти живой. Сейчас — просто деревянная женщина с опущенными глазами. Я обошла алтарь, посмотрела на каменный пол, на свечи, на стены. Ничего. И всё же я знала, что это неправда.
— Синьорина Лючия? — спросила Ческа.
— Чего тебе? Я помолиться пришла.
Она поклонилась и направилась к двери, но тут же отступила в сторону. На пороге стояли дон Федерико, Чезаре и падре Доменико.
Я улыбнулась. Вовремя я сюда заглянула.
— Вы тоже из-за Джанни и Пьетро? Я как раз хотела поблагодарить Господа за их выздоровление.
— Именно так, — ответил дон Федерико.
Ческа проскользнула мимо них и почти бегом исчезла. Давай девка, беги и подмойся, а то от тебя прямо разит мужским семенем, собственными соками и, немного, кровью. Хвала святой Агате, хоть падре Маттео хватило ума ополоснуть лицо.
Чезаре опустился на колени перед алтарём. Я последовала его примеру.
Дон Федерико не спешил. Перекрестился, задержал взгляд на статуе, прошёл вдоль балюстрады, посмотрел на подсвечники, на пол у алтаря. Всё это без суеты, словно просто разглядывал часовню.
Падре Доменико тем временем отвёл Маттео в сторону и о чём-то с ним заговорил. Я прислушалась, но ничего не разобрала — мешал Чезаре, бормотавший молитву у самого моего уха.
Федерико подошёл к статуе почти вплотную. На мгновение лицо его стало совсем неподвижным. Потом он повернулся ко мне.
— Вы часто здесь молитесь, донна Лючия?
— Часто. А теперь, после такой Божьей милости, буду ещё чаще.
— Это похвально.
Больше он ничего не спросил.
Через несколько минут падре Доменико наконец закончил расспрашивать Маттео, и гости вышли. Напоследок он бросил взгляд сперва на статую, потом на алтарь и, наконец, на самого Маттео.
Мне этот взгляд совсем не понравился. В нём было не просто подозрение. Почти ненависть. Или мне показалось?
Чезаре дождался, пока я закончу молиться. Потом мы долго гуляли по стенам и верхнему двору. Чезаре рассказывал о
Злоключения Эмбер.