В его глазах было столько любви и тревоги за меня, что я даже немного растрогалась. На прощание я сама потянулась к нему и коротко поцеловала. Чезаре опять просиял. Мы договорились увидеться за ужином и разошлись.
Я ещё немного постояла на галерее, прислушиваясь. Потом выглянула во двор и убедилась, что Чезаре ушёл и поблизости никого нет. Тогда я отправилась искать синьора отца.
Как и в последние дни, он был у себя. Из-за раненой ноги ходить ему всё ещё было трудно, но выглядел он уже заметно лучше: лицо не такое измождённое, круги под глазами почти сошли. Увидев меня, синьор отец отослал Гильермо, с которым обсуждал найм людей, и жестом предложил мне сесть.
Я пересказала всё, что успел выболтать Чезаре: почему дон Федерико считает синьора отца еретиком, что он понял про статуи Магдалены, что почувствовал над замком после нашей молитвы к Госпоже и в чём падре Доменико подозревает Маттео и архипресвитера Лоренцо.
— И ещё, — добавила я. — Чезаре сказал, что от алтарей идёт какое-то влияние. Будто оно развращает души. Это правда?
Синьор отец усмехнулся.
— Развращает? Нет. Скорее открывает сердце тому, что человек и без того в себе прячет.
Я нахмурилась.
— Подожди. Я думала, сила алтаря проявилась только во время той молитвы.
— Не только. Через алтарь Госпоже легче нас услышать — поэтому тогда она и ответила. Но сами алтари действуют постоянно.
Я уставилась на него.
— Всё время?
— Пока человек находится рядом с ними — да.
Я помолчала.
— Значит... и на меня тоже?
— Конечно.
Вот этого я не ожидала.
— И они заставляют меня... заставляют человека что-нибудь делать?
— Нет. Не заставляют. Это важно, Лючия. Они приглушают страх, ревность, стыд. Открывают сердце Госпоже Ашере. Помогают признаться самой себе в том, чего ты хочешь.
«Я и правда изменилась», — сказала я Чезаре.
Выходило, алтарь тоже имел к этому отношение. Но ведь не он один. Синьор отец, мама, Джанни, даже Маруцца — все понемногу. Да и Чезаре хотел, чтобы я изменилась. Просто совсем не так.
Я задумалась. Хотела бы я снова стать той Лючией, какой была ещё летом?
Нет. В этом я была уверена.
— Значит, дон Федерико не совсем солгал.
— Он вообще не солгал. Он почувствовал то, чего боится, и назвал это порчей.
— А ты как называешь?
Синьор отец немного подумал.
— Милостью Ашеры.
Наверное, синьор отец был прав. После того, что случилось с Джанни, называть это порчей было просто глупо.
— Чезаре сказал, что дон Федерико чувствует колдовство. И что он считает тебя колдуном.
Синьор отец усмехнулся.
— Колдовство — это слово для деревенских страшилок. Есть люди, которые обладают Силой. Я — один из них. Дон Федерико тоже.
— Тогда почему он называет колдуном тебя?
— Потому что свою Силу он считает даром Господа, а чужую — колдовством.
Я задумалась.
— А что умеешь ты?
— Могу остаться незамеченным там, где другого увидят. Иногда могу помочь раненому больше, чем сумел бы обычный лекарь.
— И всё?
— Нет.
Я подождала, но он ничего не добавил.
— Остальное пока рано тебе рассказывать, — сказал синьор отец. — Вернёмся к этому позже.
Я нахмурилась, но спорить не стала.
— А дон Федерико? Что умеет он?
Синьор отец посерьёзнел.
— Драться. Убивать.
— Так это любой умеет. Ты, Джанни, Гильермо... да почти все мужчины в замке.
— Не так, как он. Таких, как дон Федерико, называют охотниками. Призвав Силу, они на короткое время становятся быстрее, сильнее и ловчее обычного человека. Один такой охотник стоит дюжины хороших бойцов. И я сейчас не о крестьянах с копьями. О людях вроде меня.
Отпуск. Часть 4