Монастырь сестёр-бенедиктинок Санта-Катерина-делле-Спайне
Я сидела у окна в комнате для рукоделия и распарывала уже второй раз один и тот же шов, когда сестра Бенедетта появилась в дверях:
— Донна Матильда просит вас к себе.
Я отложила работу и встала.
— Что-нибудь случилось?
Бенедетта только чуть пожала плечами. Я поправила рукава и вышла в галерею.
Было холодно. Камень за ночь выстыл, а зимнее солнце, хоть и пробивалось во двор клуатра, почти не грело. Внизу сестра Мария-Грация громко бранила кого-то из девочек за плохо вымытый котёл. Из кухни тянуло дымом, луком и свежим хлебом.
Я прожила в Санта-Катерине достаточно долго, чтобы различать его звуки почти не задумываясь. Колокол к службе. Шаги сестры Пульхерии — быстрые, короткие, со звоном ключей. Кашель старой Агаты. Голоса работников за стеной. Иногда — скрип колёс со стороны хозяйственного двора.
Не самая дурная жизнь, если знаешь, что однажды отсюда все-таки уедешь.
Слава Господу, я была здесь только воспитанницей. Кроме меня таких было ещё трое: донна Виоланте, Лаура и Изольда. Мне не предстояло оставаться в Санта-Катерине навсегда. Отец отправил меня сюда для воспитания, а не ради пострига. Как и остальных — кроме, пожалуй, бедняжки Изольды. Её семья всё никак не могла найти ей подходящего мужа, и с каждым годом становилось всё менее понятно, собираются ли её вообще отсюда забирать.
От меня отец хотел совсем другого. Чтобы до замужества я жила среди приличных женщин, писала хорошей рукой, читала душеспасительные книги, вышивала, знала, как вести дом, держалась скромно и благочестиво, не говорила лишнего, не клевала носом на молитвах и вообще выглядела именно так, как полагается добродетельной дочери состоятельного человека.
Особенно — чтобы мужчины попадались мне на глаза пореже.
В этом, правда, Санта-Катерина была устроена не так безупречно, как ему, наверное, хотелось думать.
Нас, воспитанниц, конечно, навещали. Ко мне чаще приезжала мать, порой — отец, а между их визитами кто-нибудь из домашних привозил письма, деньги или гостинцы. К донне Виоланте являлись то мать, то старший брат, то тётка или кто-нибудь ещё из Гравина.
Ну а вот к Лауре особенно усердно ездил её кузен, некто дон Коррадо ди Алагона — молодой, статный и всегда одетый чуть роскошнее, чем следовало бы для обычного визита к кузине.
Крошка Лаура его просто обожала и сияла всякий раз, стоило ему показаться у ворот. Только, как быстро заметили все, кроме, конечно, самой Лауры, кузина интересовала дона Коррадо не особенно. Он несколько минут терпеливо слушал её щебет, а потом начинал искать случая заговорить со мной, Виоланте, Изольдой — да даже с сестрой Бенедеттой, если та попадалась ему на пути.
Кроме гостей были ещё и работники. Мужчины из монастырского хозяйства трудились на виноградниках и у маслодавильни, таскали мешки, чинили упряжь, присматривали за мулами. Всем этим хозяйством заправляла сестра Пульхерия, а к нам они без нужды не приближались.
Но двое мужчин при монастыре жили постоянно.
Падре Сальваторе был нашим духовником — молодой, худощавый, черноволосый, с приятным голосом. Он служил мессы, читал проповеди и принимал исповеди, а жил за монастырской стеной, при внешнем дворе.
А кроме падре был ещё Ксаверий, наш садовник. Он был глухонемым от рождения и потому простоватым, но добродушным. Ксаверий всегда улыбался, послушно кивал и охотно брался за всё, что ему поручали — вернее, показывали.
Силой же Господь его не обделил. Высоченный, широкоплечий, с руками едва ли не толще моей ноги, он оставался при этом совершенно незлобивым. Работал в саду, таскал тяжести, помогал на хозяйственном дворе, а если ему показывали, что сломалось, мог починить и
Сказка про Пушкина