сегодня в монастыре с самого утра стоял такой переполох.
Зря сестра Бенедетта напускала такую таинственность. Ещё с утра было известно, что сегодня к нам должен заехать сам барон, дон Антонио. Матушка Матильда велела прибрать приёмную и приготовить к приезду гостей вино, хлеб, сыр, орехи и медовые сладости, а Бенедетта уже дважды бегала через двор с какими-то поручениями. В Санта-Катерине подобные приготовления долго тайной не оставались.
Синьора Антонио я впервые увидела пару месяцев назад, незадолго до Всех Святых. Тогда он явился без всякого предупреждения.
В тот день к монастырской маслодавильне пригнали мулов с корзинами маслин. Матушка Матильда вышла встречать работников, а я держалась рядом: отец прежде просил меня замечать, что привозят в монастырь и как распоряжаются урожаем. Я знала достаточно, чтобы понимать — с этими оливками дело было не совсем чисто. Но не настолько, чтобы знать подробности.
Разгрузка была в самом разгаре, когда во двор въехал барон со своими людьми.
Он оказался моложе, чем я ожидала: светловолосый, голубоглазый, со шрамом на правой щеке, почти доходившим до глаза. Осадил коня прямо перед нами, ловко спешился и учтиво поклонился Матильде. Потом столь же учтиво поинтересовался, с каких земель привезли урожай.
Четверо его спутников предпочли остаться верхом и встали так, что перегородили выезд со двора маслодавильни. Из них я знала только молодого дона Джованни; остальных видела впервые и решила, что барон, должно быть, привёз их с собой из Матеры.
Очень скоро стало ясно, что и дон Антонио, и аббатиса прекрасно знают, откуда взялись эти маслины. Их сняли с деревьев на землях барона, причём собирали их его же работники. Один из людей дона Антонио всё-таки спешился, подошёл к корзинам и показал деревянную бирку с насечками, какой помечали урожай с баронских участков. После этого спорить уже было особенно не о чем.
Матильда и синьор Антонио ласково улыбались друг другу. Только разговор от этого приятнее не становился. Барон взял маслину, задумчиво покатал её между пальцами, а потом раздавил и заметил, что для начала матушка Матильда могла бы перестать называть его урожай своим. И что всякую ошибку можно исправить. Если, конечно, исправлять щедро.
После этого они отправились беседовать наедине, а меня услали прочь.
Я поняла только, что барон обнаружил какую-то из отцовских с Матильдой проделок и что ни отцу, ни аббатисе это едва ли понравится. Однако расстался синьор Антонио с матушкой Матильдой на удивление дружелюбно. Ещё немного — и она благословила бы его в дорогу.
А уже через несколько дней люди синьора Антонио снова появились в Санта-Катерине, теперь уже с подарком — красивой статуей Богородицы. Они сами установили её в нашей церкви, в пустующей нише у стены. Падре Сальваторе благословил новый образ, окропил его святой водой; мы прочли молитвы и пропели «Славься». Матильда приняла дар как должное, словно никаких обвинений в краже урожая и не было.
Что было ещё удивительнее, те самые оливки так и остались у нас. Ни синьор Антонио, ни его люди к маслодавильне больше не вернулись, а после их отъезда аббатиса преспокойно приказала закончить разгрузку. И это при том, что я собственными ушами слышала обвинения барона и видела, что матушка Матильда с ними почти не спорила.
Я решительно не понимала, что произошло. Аббатиса признала какую-то ошибку, барон предложил ей исправить её — и исправить щедро. Но щедрость почему-то проявил он сам. Господь ведает, о чём они там договорились.
Про матушку Матильду говорили, что торговаться с ней — одно мучение, даром что Христова невеста. Пока стоишь перед ней и слушаешь, всё кажется разумным, справедливым и выгодным. А потом выйдешь за
Песенка о разлуке