робко касалась своего сокровенного места, теперь же впервые отдалась этому полностью — пока всё тело не пронзило острое, незнакомое удовольствие. Святая Лючия, так вот каково это на самом деле!
На следующий день они выглядели совершенно невинно. Но меня уже было не обмануть. Через три дня я снова застала их. Потом ещё и ещё. Сестра Розина грешила и не собиралась останавливаться. А я собиралась и дальше подсматривать. Больше, конечно, за Ксаверием, чем за ней. Если он делает всё, что прикажут... Только очень страшно было пробовать. Трусиха я.
Всё лето я время от времени подсматривала за ними. А через несколько месяцев, уже осенью, поняла, что сестра Розина не единственная, кто грешит в этих стенах.
Поздним вечером, когда колокол уже отзвонил к вечерне и большинство сестёр разошлись по кельям, я задержалась в библиотеке под предлогом письма отцу. На самом же деле мне хотелось дочитать книгу, которую днём отобрала у меня сестра Констанца, — «Сатирикон» некоего Петрония.
В расположении духа куда более весёлом, чем подобало, я шла через внутренний двор, когда услышала приглушённые голоса из маленькой ризницы при старой часовне. Голос был знакомый — мягкий, певучий, тот самый, которым падре Сальваторе читал проповеди. Второй принадлежал сестре Кьяре.
Я знала её хорошо: она пела в хоре лучше всех сестёр, и её ангельский голос поднимался к сводам так чисто, что даже матушка Матильда иногда улыбалась, услышав его. Что же они делали в ризнице в столь поздний час?
Любопытство вновь оказалось сильнее осторожности. Я тихо подошла к двери, приоткрытой едва на ширину ладони, и заглянула внутрь.
Падре Сальваторе стоял сзади Кьяры, прижимая её к стене. Она упёрлась ладонями в холодный камень, ряса задрана до пояса, тонкие ноги чуть раздвинуты. Он поддерживал её за бёдра и двигался в ней медленно, почти бережно, наклонившись так, что его губы касались её шеи. Кьяра тихо стонала, запрокинув голову. Каштановые волосы выбились из-под платка и лежали на её плечах и спине.
Именно тогда я заметила. Под тонкой тканью нижней рубахи у Кьяры явно округлился живот — твёрдый, выступающий холмик, который невозможно было списать на сытный ужин. Я знала о жизни ещё слишком мало, но откуда берутся дети разумела. Четыре, а может, пять месяцев. Монахиня. И священник.
Я застыла, не в силах отвести взгляд. Сальваторе наклонился ближе, целовал её шею и плечо, шептал что-то низким, ласковым голосом. Его движения стали чуть глубже и чаще, но он по-прежнему держал её осторожно. Кьяра полуприкрыла глаза, губы приоткрыты. Когда он излился, то не сразу отстранился — остался внутри неё, обнимая за талию, пока она тяжело дышала.
Я отпрянула от двери так резко, что едва не задела металлическую скобу. Сердце колотилось, в ушах шумело, а между ног разлился тот же стыдный, горячий жар, что и после сцены с Розиной. Почти бегом пересекла двор, боясь, что меня услышат, и лишь в спальне позволила себе остановиться. Руки тряслись. У сестры Кьяры был живот. Она не просто согрешила — она носила ребёнка. Знала ли об этом матушка Матильда?
В следующие недели я видела их ещё несколько раз. Однажды — в том же саду, куда Розина водила Ксаверия, только уже в сумерках. В другой раз — снова в ризнице. Они всегда были осторожны и почти не разговаривали. Кьяра ходила всё так же прямо, пела в хоре всё так же чисто, только платок теперь носила чуть свободнее, а руки иногда невольно ложились на округлившийся живот.
Я как раз проходила через галерею, когда навстречу мне попалась Филомена с двумя кувшинами вина. Это напомнило мне, почему
МАЛЕНЬКАЯ ШЛЮШКА