— Ты всегда была ко мне добра. Помогала, прикрывала... Неужели ты думаешь, я не понимаю, что именно твоими стараниями я здесь, а не в какой-нибудь захудалой деревенской церкви? А теперь ещё и женщину мне послала. Я не слепой, матушка. Ты ко мне неравнодушна, хоть я тебя и моложе. И ты хочешь меня. А я хочу тебя. Зачем дальше обманывать себя?
— Ты всё неверно понял! — вспыхнула она. — Как можно быть таким слепым! Дело вовсе не в этом!
— Слепым? — он уже касался её лица. — Что ж, возможно. Но тогда объясни, чего же я не вижу.
В ответ она лишь молча посмотрела на него — странным взглядом, в котором, как мне показалось, смешались ужас и нежность. Ободрённый её молчанием, падре наклонился и поцеловал её. Сначала осторожно, потом настойчивее. Руки Матильды сначала упирались ему в грудь, но сопротивление постепенно слабело. Однако взгляд её так и остался прежним — прямым и застывшим.
— Кьяра всё рассказала мне, мать-настоятельница, — тихо продолжал он, целуя её шею. Руки его опустились на её грудь. — Когда нас почтил своим визитом орденский визитатор, аббат Гаспаре... помнишь? Конечно, помнишь. Ты подложила под него сестру Кьяру. Полагаю, почтенный аббат нашёл что-то в твоих делах, раз ты решила оказать ему такую услугу. А потом архиепископ прислал с проверкой своего генерального викария, монсеньора Раймондо, — и ты снова послала к нему Кьяру. Удобно, не правда ли? Семья о ней почти забыла. Что бы ни случилось — никто не спросит. И вот тогда она понесла. Так что не тебе, матушка, говорить мне о добродетели.
Матильда дёрнулась.
— Это было необходимо... для блага аббатства. Ты не понимаешь...
Матильда хотела что-то возразить, но он уже поднимал её рясу. На мгновение она замерла. Он усадил её на сундук со сложенными облачениями, раздвинул колени и вошёл одним движением. Аббатиса всхлипнула. Через несколько мгновений она вдруг обхватила его ногами, притягивая ближе.
Он входил в неё медленно, но глубоко, каждый раз почти до конца. Матильда сдерживала стоны, но тихие, сдавленные звуки всё равно вырывались. Сальваторе целовал её в шею, в плечо, шептал что-то неразборчивое. Ткань рясы шуршала, сундук тихо скрипел. Когда он ускорился, она вцепилась в его сутану и задрожала. Он излился внутри неё и несколько мгновений оставался так, тяжело дыша.
Потом она оттолкнула его, поспешно опустила рясу и выпрямилась.
— Сегодня был первый и последний раз. И никто не должен знать, — сказала она хрипло. — Никто.
Я отпрянула от двери и, убедившись, что меня не слышно, почти бегом бросилась по тёмному коридору. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём монастыре. Я и представить не могла, что строгая аббатиса окажется столь податливой. И что история сестры Кьяры куда грязнее, чем я могла предположить.
До спальни я добралась уже почти не помня дороги. Едва закрыв за собой дверь, опустилась на постель. Между ног было горячо и влажно, бёдра сами собой сжимались. Не в силах больше терпеть, я задрала юбки и принялась ласкать себя, представляя, что это я сижу на том сундуке, а Сальваторе входит в меня. Я воображала, как его плоть заполняет меня, как губы касаются моих. Напряжение внизу живота нарастало, дыхание сбилось, всё тело задрожало.
Дверь тихо скрипнула.
Я замерла с задранным подолом, рука всё ещё между ног. На пороге стояла донна Виоланта. Несколько мгновений она смотрела на меня, потом вошла и закрыла дверь.
На пробежке