дверь, пересчитаешь монеты в кошеле и вдруг поймёшь, что сделка и вправду вышла выгодная — только не для тебя, а для неё. Даже отец пару раз на такое жаловался.
Неужели она и барона вокруг пальца обвела? Или всё-таки отдала ему что-нибудь такое, о чём мне знать не полагалось?
Я написала обо всём отцу. Ему виднее. Заодно подумала, что теперь-то он уж наверняка приедет и я наконец его увижу. Слава Богородице, хоть в этом я не ошиблась.
Так и вышло. Отец вскоре появился в Санта-Катерине, но со мной пробыл совсем недолго. О чём-то долго и громко спорил с матушкой Матильдой, а потом уехал уже на ночь глядя — злой, раздражённый, даже толком со мной не попрощавшись.
Значит, барон с Матильдой всё-таки столковались. И отцу это очень не понравилось.
Позже мама рассказала, что вскоре после этого отец встречался и с синьором Антонио. О чём они говорили, он ей так и не сказал. Это было странно: в хозяйственных делах отец обычно от неё не таился. После той встречи, по словам мамы, он был уже не столько сердит, сколько встревожен: ходил по дому, срывался на слуг, отдавал распоряжения, а потом тут же их менял. Ей даже показалось, что он чего-то боялся.
Незадолго до Рождества отец вдруг уехал по делам в Мессину, а меня так и оставили встречать праздник в монастыре.
А ещё через несколько дней на дона Антонио напали.
Новость переполошила всю округу. Говорили, что самого барона ранили несколько раз, молодой синьор Джованни был при смерти, а среди людей барона были и другие раненые и убитые. По дорогам разъезжали вооружённые всадники, кого-то искали, кого-то расспрашивали. Заезжали даже к нам. Несколько дней в Санта-Катерине только об этом и шептались.
И вот теперь барон зачем-то собирался приехать сюда сам.
Если слухи не врали, его раны ещё и затянуться как следует не могли, а он уже ехал к нам. Зачем?
Святой Калоджеро, только бы сегодняшний его приезд не имел никакого отношения к отцу. И уж тем более — ко мне.
Хотя за последние недели я успела понять, что от нашей аббатисы можно ожидать куда большего, чем хитростей с монастырскими доходами и чужими урожаями. Господь свидетель, я и не догадывалась, сколько всего может скрываться за её строгим лицом под чёрным покрывалом — и насколько мало стоят иной раз самые назидательные речи о благочестии.
Совсем ясно мне это стало в тот памятный вечер, недели за две до Рождества. Тогда моё любопытство завело меня туда, куда соваться вовсе не следовало.
Наблюдение за встречами сестры Кьяры и падре Сальваторе всё сильнее захватывало меня. После каждого раза, когда удавалось подсмотреть за их прелюбодеянием, я бежала в нашу спальню и, если Виоланты там не оказывалось, принималась ласкать себя. Я понимала, что поступаю неправильно, что это грех, однако стыд и наслаждение смешивались так тесно, что остановиться уже не получалось. О том, что будет, если прелюбодеи меня заметят, думать не хотелось вовсе. И ведь даже покаяться в содеянном я не могла. Кому исповедоваться? Самому падре Сальваторе?
В очередной вечер, как раз незадолго до отъезда отца в Мессину, я снова прокралась к ризнице, надеясь застать их. Падре Сальваторе действительно был там. Только не с Кьярой, а с самой матушкой Матильдой.
Я замерла у двери, едва дыша.
— Нельзя, — тихо, но твёрдо сказала аббатиса. — Это грех. Ты сам знаешь.
— А с сестрой Кьярой — не грех? — ответил он мягко. — Ты ведь прекрасно знаешь о нас, матушка. И всё же позволяешь. Более того, если прежде я ещё сомневался, то теперь почти
Лешка пиздализ