полуслове. Без предупреждения, весь сразу, и она ахнула в сосну и всё-таки договорила: «...что боюсь». Он начал двигаться, коротко, рывками, дёргая её на себя за юбку, собранную на пояснице. Член у Лагутина был не больше, чем у Сергея, и дело было не в нём. Дело было в том, как он дышал ей в спину, хрипло, с присвистом, и в том, что каждый толчок он сопровождал словом. Про мужа. Про совесть. Про то, что его бывшая тоже вот так, по кафе, а он узнал, а она потом плакала.
И Ира говорила тоже. Не могла не говорить. Что кора колется, что ей жалко колготки, они новые, что в тени холодно и зря она не взяла куртку. Слова лезли сами, по одному на каждый его толчок, он их из неё выбивал.
— Да что ж ты за баба, — сказал Лагутин.
Он перестал двигаться. Нагнулся, сунул руку ей между ног, к трусикам, которые так и висели сдвинутыми, и рванул. Тонкая перемычка на боку врезалась в кожу и лопнула. Он рванул ещё раз — лопнула и с другого бока; резинка на обоих бёдрах, прежде чем порваться, резанула и ожгла. Он вытащил трусики через дыру в колготках, скомкал и запихнул ей в рот.
— Вот. Теперь говори.
Ира замычала. Ткань была мокрая, её же, и пахла ею. Она хотела выплюнуть и не выплюнула. Стояла с собственными трусиками во рту, упираясь в сосну, и он снова начал двигаться, и теперь каждый толчок выходил из неё не словом, а звуком. Глухим, носом.
Она никогда в жизни так долго не молчала, если не спала. Один раз только, во сне, в том коридоре с окошками. Там тоже хотела сказать и не могла. И в этом молчании внутри у неё что-то стало собираться, медленно, туго, снизу. Она опустила руку между собой и сосной, к клитору.
Лагутин увидел. Шлёпнул её по пальцам, коротко и сухо.
— Это ещё что? Шалавам не положено. Наказание, а не удовольствие.
Она убрала руку. От шлепка, от обиды, внутри сжалось ещё сильнее, и она сама подалась к нему задом, глубже. Почти. Ещё чуть-чуть. Она зажмурилась и мычала в мокрую ткань.
Он кончил в эту секунду. Вдавился в неё, захрипел и затрясся, и она чувствовала, как он дёргается внутри, раз, другой, третий. Потом вышел, сразу, одним движением. А она так и осталась стоять: у сосны, с задранной юбкой, с дырой в колготках, с трусиками во рту.
Сзади чертыхались, стягивая презерватив.
— Повернись.
Она повернулась. Он выдернул у неё изо рта трусики, мокрые, скомканные, и сунул ей в руку.
— Твоё. И это тоже. — Он протянул ей презерватив, тяжёлый на конце от спермы. — Не в лесу же бросать. В карман положи, дома выбросишь.
Ира положила в карман юбки и то и другое, туда, где лежала её собственная пачка. Резинка была тёплая. Пальцы она вытерла о бедро.
Она всё ещё не сказала ни слова. Рот был свободен, а слов не было.
Лагутин застегнул брюки, поправил зачёс и достал из кармана свой телефон. Отошёл на два шага, набрал номер.
— Шурик. Ты где сейчас?.. А, уже на выезде из города? Так это ж рядом совсем. Ты не один, с Лёнькой? Вот и хорошо. Коробки завтра догрузите, не горит. Давай сейчас ко мне на дачу, я точку скину. Тут у меня воспитательная работа. Помощь нужна. Сам увидишь.
Он отключился и посмотрел на неё.
— Владимир Петрович, — сказала Ира. Голос вышел чужой, сиплый. — Мы так не договаривались.
— А мы с тобой никак не договаривались. Это наказание, а не
Золотая клетка Корины. Часть 10