наклонив к скамейке. На экране телефона появилась скамейка сверху, вокруг три сосны, дальше тропа. Звук оттуда шёл один: ветер шипел в микрофоне, как в пустой бутылке.
Домой он приехал в девять. Ира сидела на кухне, подобрав ноги на табуретку, и сняла у него с плеча сосновую иголку.
— Хвоя у тебя, — сказала она.
— Лес же.
— Я знаю, что лес. Я просто говорю, что хвоя. — Она покрутила иголку в пальцах. — Слушай, а если он меня в лес поведёт, а там муравьи? Я про муравьёв вообще не подумала. Я в юбке. Серёж, там же муравейник у третьей сосны, огромный, бабушка его кипятком поливала, а он всё равно...
Она бросила иголку в раковину и стала рассказывать про муравейник, а потом про то, что бабушка от любого укуса мажет зубной пастой, а потом про пасту, которую надо купить, и до сосен уже не вернулась.
Назавтра в пять Сергей поставил машину на берегу пруда, у въезда в СНТ, там, где грунтовка огибает воду. Рядом, у самой воды, стояли две удочки на рогатинах, без хозяина. До калитки было три минуты. Он проверил: три минуты десять секунд. На пассажирском сиденье лежали телефон и пауэрбанк, на коленях планшет. Экран разделён на два окна. Верхнее — комната. Нижнее — лес.
В семнадцать двадцать пять в верхнем окне открылась дверь, и вошла Ира. В серой юбке до колена, в свитере, в тёмных колготках. Сумку поставила на стул. Посмотрела на стену, где раньше висели фотографии, и провела пальцем по светлому прямоугольнику на обоях. Сказала что-то в пустую комнату. Микрофон взял это глухо: «...ну и ладно, бабуль. Не смотри». Потом встала на цыпочки, подтянула гирьку у ходиков над дверью и подвела стрелки по телефону.
Потом она села на диван, положила руки на колени и сразу убрала их, а куда деть, не нашла.
Ему захотелось ей написать. Он не написал.
В шесть Лагутина не было. В пять минут седьмого Ира забралась на диван с ногами и достала телефон, и Сергей видел сверху её макушку и голубой свет на лице. Потом звякнул телефон у него на пассажирском сиденье.
«Опаздывает. Может, передумал? Тут ходики так тикают, я с ума сойду. Сижу с бабушкой разговариваю».
Он написал «Я тут» и больше ничего. Она прочитала, положила телефон экраном на колено и стала смотреть на дверь.
В восемнадцать двадцать шесть мимо пруда проползла серая легковушка, и Сергей узнал за рулём лагутинский зачёс. Через минуту Ира подняла голову и прислушалась, а потом телефон звякнул снова: «Едет». Он это знал уже минуту. В восемнадцать тридцать машина встала у калитки. Он слышал это через «Океан», глухо, как из соседней квартиры. Потом голос на веранде, скрипучий, узнаваемый даже так:
— Это что у тебя?
— Это дедушка повесил, — ответила Ира очень быстро. — От воров. Это муляж, там ничего нет, она даже не... ну, там лампочка, но это для вида, дедушка на рынке купил, за триста рублей, он вообще всё на рынке покупал, у него даже...
— Помолчи. Муляж. Все так говорят.
Загремел табурет. В верхнем окне видна была только дверь и в ней светлый прямоугольник веранды. Щёлкнула крышка, что-то упало и покатилось.
— Пустая, — сказал Лагутин другим голосом и засмеялся. — Батарейки одни. Ну, дачники. Лохи вы, дачники, честное слово.
Он вошёл в комнату, Ира следом. Он был такой, каким Сергей его помнил: невысокий, плотный, в куртке, застёгнутой до горла, с блестящей залысиной под зачёсом. Он оглядел комнату, заглянул под стол, открыл верхние дверцы буфета, посмотрел на сервиз и закрыл. Нижние не открыл.
Армянская баллада