Он понял, что это Лагутин — там, у сосны, сорвал их с неё, рванул так, что резинка врезалась и оставила след. Из-за угла камеры этого было не разобрать. Теперь он видел. Руки она держала сама. Их никто не держал. Он ещё не понял, что её сейчас будут пороть. Но что-то в нём уже подтянулось, туго, внутри.
Лагутин отступил на шаг, оглядел её сзади — вытянутую, на носках, с поднятыми руками — и бросил мужикам, с удовольствием:
— Видел в одном кино, как вот таких блядей учить надо. Прямо так и ставят: на цыпочки, руки вверх, и привязывают, чтоб тянулась вся. И учат. Я запомнил. Ну, привязать у нас нечем — сама подержит.
Лагутин снял с плеча ремень — тот самый, что недавно лежал у неё на шее, — и сложил вдвое, пряжкой в кулак.
— Считать будешь вслух. До десяти. Собьёшься — сначала.
— До десяти я досчитаю, — сказала Ира быстро, слишком весело. — Наверное. Я вообще-то сбиваюсь, я когда в магазине сдачу... — Она косилась на дверь. Дверь была в двух шагах. Лёня, войдя, притворил её, но задвижка торчала поперёк, не в петле, это было видно даже на планшете. За дверью веранда, за верандой калитка, за калиткой три минуты до пруда. Никто не держал её рук, и дверь была в двух шагах, а она стояла на носках, косилась на дверь и к двери не шла.
Ремень лёг через обе ягодицы, со звуком, который микрофон взял чисто, как хлопок двери. Ира качнулась на носках и хихикнула.
— Раз! Ой. Это раз был или пробный?
— Сначала.
— Да вы что, я же сказала «раз»!
У пруда Сергей выдохнул. Смеётся. Болтает — значит, держится, как всегда, языком. Он отпустил ключ.
Второй лёг ниже. Третий пришёлся выше, чем он целил, по голой спине, по пояснице, и Ира ахнула уже не смешно.
— Два... три. По спине-то за что, Владимир Петрович, мы же не договаривались по... ай. Четыре.
Шурик сидел на подлокотнике дивана и смотрел в пол. Его позвали двигать коробки, а привезли сюда, и он сидел, большой, в жилетке, и не знал, куда девать руки. Лёня стоял у двери, не раздеваясь, и смотрел на Иру ровно и спокойно.
На шестом она не сказала «пять». Открыла рот — не вышло. Смеха не было давно. Она стояла на носках, руки вверх, прядь налипла на мокрую щёку, и по спине и ягодицам шли полосы, нижняя уже набрякла.
Сергей повернул ключ. Загорелась приборная панель, под капотом щёлкнуло — и он вернул ключ назад, пока мотор не схватил. До десяти было больше двух часов. Это он себе тоже сказал.
— Считай, — сказал Лагутин. — Не считаешь — сначала.
— Пять, — выговорила она куда-то в сторону двери. — Пять, Владимир Петрович. Шесть.
Сергей смотрел в экран, рука на ключе зажигания. Он вспомнил синяк. Два с лишним года назад — тогда ещё ничего этого не было: ни камеры, ни дачи, ни этих её встреч с рассказами, которые он сам когда-то затеял. Тогда они просто жили. И всё равно у неё на бедре, с внутренней стороны, повыше колена, были четыре тёмных пятна в ряд и пятое, покрупнее, снаружи. Изнутри бедра ручкой шкафа не заедешь, как ни повернись. А она проговорила о нём весь вечер — о ручку шкафа в магазине, представляешь, какая я корова, о ручку, там железная, торчит. Про то, где он, не сказала ни слова, будто синяк был где-то снаружи, на виду. Он кивал. Он уже тогда знал, что о ручку так не
На даче.