ты. После второго столба налево, я ж тебе русским языком. Вон я стою у калитки, рукой машу, видишь?
Сергей сидел в машине у пруда, в трёх минутах от калитки, с ключом в зажигании, и смотрел, как его жена стоит одна в бабушкиной комнате и молчит. Он сам отвёз её сюда. Сам повесил камеру. Сам сказал «без камер» — два раза. Мотор он не завёл. Уговор был до десяти. Влетит он сейчас в калитку — и всё зря: и лес, и сосна, а фотография поедет к дяде Коле. Он сказал себе это два раза. Как «без камер».
В девятнадцать тридцать мимо пруда проползла белая «Газель» с тентом, с краснодарскими номерами. Переваливалась на ямах, светила фарами. Уже смеркалось. В кабине двое.
Через пять минут в верхнем окне открылась дверь, и в комнату вошли трое.
Первым Лагутин, уже без куртки, в клетчатой рубашке, застёгнутой под горло. За ним толстый лысый мужик лет пятидесяти, в жилетке с карманами, растерянный, будто не понимал, куда попал и зачем. Последним высокий парень в тёмной рабочей куртке. Он остановился у порога и обвёл глазами комнату, всю сразу, спокойно и быстро, будто прикидывал что-то про себя.
— Вот, — сказал Лагутин и показал на Иру. — Замужняя. Муж работящий, руки золотые. А она по кафе с мужиками. Воспитываем.
Толстый посмотрел на Иру. Она стояла посреди комнаты в свитере и юбке, в рваных колготках, и смотрела в пол.
— Вов, — сказал толстый. — Ты извини, конечно. А это не статья?
— Какая статья.
— Ну такая. Вов, у меня Галя. Если что, Галя меня... Она сама-то как?
— Скажи ему, — сказал Лагутин Ире.
Она подняла глаза. Посмотрела на толстого, на Лагутина, на дверь. Сергей видел, как у неё двигаются губы: подбирает, с чего начать, и не может начать ни с чего.
— Сама, — сказала она.
Толстый, отдуваясь, сел на подлокотник.
— Ну раз сама. Шурик. Александр. — И, не зная, что ещё сказать, добавил: — Очень приятно.
— Раздевайся, — сказал Лагутин. — Пусть люди посмотрят, кого воспитывают.
Она сняла свитер. Под ним был тонкий чёрный лифчик, который Сергей знал. Она расстегнула его сзади, одной рукой, как дома, и бросила на стул. Грудь у неё была больше, чем казалась в свитере, налитая, и даже через решётку приёмника было видно, как часто она дышит. Юбку она расстегнула сбоку, и юбка упала. Под юбкой были колготки, рваные, с дырой на самом месте — та самая дыра от сосны, — и под ними ничего, ни трусов, ничего.
— Нет, вы гляньте, — сказал Лагутин, не ей, а мужикам, и кивнул на неё. — Полдня так проходила. Дыра на передке, а трусы где-то посеяла. Вот так шалавы и ходят — трусы теряют, сами просят, чтоб их выебли. — И ей, в сторону: — Снимай и это. Догола.
Ира зацепила колготки большими пальцами, спустила по ногам, переступила и выпрямилась.
— Руки подними, — сказал Лагутин. — Вверх. Выше тяни. И на носки встань, чтоб тянулась вся.
Ира подняла руки над головой, вытянулась, встала на носки, как он велел. Фигура подобралась и натянулась: живот ушёл, стал плоским, грудь поднялась и подалась вперёд, ягодицы сжались, встали выше и твёрже. Сергей видел это на экране — голую жену во весь рост, на носках, лицом к буфету, к «Океану», спиной к трём чужим мужикам. И тут он разглядел, чего не видел до сих пор: на обоих бёдрах, по бокам, где сидит резинка трусов, вспухли две красные полосы, свежие. Трусов на ней не было, а полосы были.
Кондукторша.