касание доходило до самого низа живота, как звонок по длинному проводу. Он вёл пальцем по соску, по кругу, не торопясь, и я перестала дышать, и он остановился.
— Дыши.
Я задышала. Он начал заново. Это было как тогда, со швом после первой операции, только хуже: тогда «рано» значило «потом», а теперь «нельзя» значило, что тело, которое этого хотело, может этим убить шестерых и меня. Я лежала с огромным животом, раскинув руки по простыне, и боялась собственного тела. Оно хотело. Оно могло нас всех убить. Слова «нельзя» оно не понимало. Каждый раз, когда у меня внизу начинало стягиваться, он убирал руку и ждал, глядя на моё лицо, — и, когда отпускало, начинал снова.
Не помню, сколько раз. Я не считала: впервые за всю беременность мне было не до счёта.
Потом он встал, вымыл руки и ушёл в комнату работать. Я лежала, и живот ходил ходуном — они толкались, все шестеро, как будто тоже чего-то ждали и не дождались. Я плакала и не могла объяснить себе отчего: от страха, от того, что не дали, или от того, что он всё это время смотрел не на живот, а на меня.
После той ночи он больше ни разу не смотрел на меня так, как смотрел тогда. Я заметила не сразу, а когда стала проверять.
Проверка была глупая. Я говорила что-нибудь, не имеющее значения, — про чай, про то, что за окном опять чинят крышу, — и поворачивала лицо к свету, как поворачивала его когда-то к торшеру. Он отвечал: «Да, рано стемнело». Но взгляд лежал ниже моего подбородка и не сдвигался, как не сдвигается стрелка, когда на неё дуешь. Тогда я попробовала молчать — минуту, две, — считала, сбивалась, начинала заново. Он смотрел на холм моего живота, и этот взгляд я не могла записать ни в одну графу: не оценщик, не прораб, не курс.
Я не ревновала среду, не ревновала пятницу: расценки были мне известны. Расценок на то, что у меня внутри, я не знала. Я ревновала к собственному животу и грелась под этим взглядом, как под лампой, которая светит не мне.
С двадцать первой недели он опять стал фотографировать меня у белой стены в прихожей — теперь каждое воскресенье, после сантиметра. Профиль, руки за головой. Стоять долго я уже не могла: ноги наливались, поясницу тянуло вниз, точно к животу подвесили гирю, — и он ставил таймер на телефоне и говорил: «Ещё минута». Вспышка щёлкала так же, как когда-то щёлкал лазер, только ничего не сжигала. Снимки он раскладывал на длинном столе, по порядку, как тогда, и я стояла рядом и смотрела на ряд своих профилей: живот поднимался от снимка к снимку ровно, как график, который показывают акционерам. Я долго не могла понять, что в этих снимках не так. Потом поняла. Голову он в кадр больше не брал. Кадр начинался у ключиц.
* * *
К двадцать второй неделе сдали ноги. Ноги были единственным, за что мне никто никогда не платил: свои, от бедра до пятки, из конца шеренги. Теперь рассчитались и с ними: отёки, синие вены на икрах, тридцать девятый размер вместо тридцать восьмого. Туфли мне теперь застёгивал Илья. Восемь лет он не смотрел в зеркало заднего вида, а теперь стоял передо мной в прихожей на коленях — на том самом месте, где семь лет стояла я, — и застёгивал ремешок, не поднимая глаз.
Ходила я вперевалку, шире, чем от шестого номера. Живот рос вверх, под грудь, туда, где у других женщин рёбра, а у меня
САМЫЙ ОСОБЕННЫЙ СЕКС (S.O.S.)