Врач — молодая, с короткими ногтями, она вела меня с тринадцатой недели — велела считать шевеления: утром и вечером, лёжа на левом боку, по часам, и выдала бланк в клетку. Раньше он останавливал меня за счёт — теперь за него выдали бланк. С одним ребёнком это десять минут. С шестью я не понимала, чей толчок, и вписывала в клетки «слева», «двое снизу», «все сразу», и бланк выходил как сводка с фронта без указания сторон. Хозяин просматривал его по вечерам, ведя по строчкам пальцем — тем, со шрамом, — и ни разу не сказал «не считай».
* * *
Он сидит рядом уже полчаса. Ладонь на животе, глаза закрыты, но он не спит: на каждый толчок пальцы у него вздрагивают, он считает. Анестезиолог сегодня пошутил, что рёбра мне удалили предусмотрительно: есть куда расти. Я не стала объяснять, что, может быть, так и задумывалось. У Хозяина всё задумывается заранее.
* * *
К восемнадцатой неделе от пупка вниз прошла тёмная линия — ровная, коричневая, точь-в-точь от маркера. Хозяин её не рисовал. Я проверила: не стиралась ни водой, ни спиртом, ни ногтем. Пупок сначала разгладился, потом вывернулся наружу и торчал, как кнопка вызова лифта, и я заклеивала его пластырем, чтобы не тёрся о рубашку. На скулах проступили рыжие пятна — маска, сказала врач, после родов сойдёт, — и тональный крем их не брал; стрелки и брови сидели поверх пятен, накрашенные навсегда, и из зеркала на меня смотрела женщина, которая собралась на вечеринку и заболела. Губы отекли и стали полнее, чем я когда-то за них платила. Это было единственное, что выросло во мне даром.
Кожа тянулась и чесалась так, что спала я в хлопковых перчатках, чтобы не расчесать её во сне. Масло для живота привозили из Парижа; флакон стоил как месячная зарплата девочки-маникюрши с Савёловского и кончался за неделю. Пахла она теперь этим маслом и чем-то молочным, чужим, и я нюхала собственное запястье, как нюхают пробник в магазине: моё или нет. Масло я втирала утром и вечером, по кругу, и всё равно растяжки пошли багровыми полосами, ровными, параллельными, как после пражской скамьи. Я разглядывала их в зеркале и думала, что эти он тоже нанёс сам. Кружки давно смылись. Я знала, где они были, и знала, что теперь, на этой коже, они стали бы овалами.
Один раз шестого искали четыре минуты. Он прятался за остальными, и врач водила датчиком, возвращалась, начинала сначала, а я считала сердца — пять, пять, пять — и каждый раз получалось пять. Хозяин стоял у стены и смотрел не на экран и не на меня, а на её руку с датчиком. Нашли. «Сходится», — сказала врач и вытерла мне живот салфеткой. Это слово я теперь слышу каждое утро. А тогда Хозяин вышел в коридор и вернулся через минуту.
* * *
С двадцатой недели врачи запретили секс. Не только его — запретили всё, от чего бывают схватки, и врач сказала это при Хозяине, прямо и без улыбки: «Оргазм тоже. Матка сокращается. При шести плодах — нельзя». Хозяин кивнул, как кивают на курс валют.
В тот же вечер он сел на край кровати.
— Не двигайся.
Он провёл большим пальцем по моей шее — поперёк, по складкам, которые я теперь не замазывала, потому что не выходила из дома и замазывать было не для кого. Шрам на пальце был твёрже остальной кожи. Палец прошёл по одной складке, по другой, спустился к ключице, к груди, которая стала за эти месяцы такой, что любое
Двойное удовольствие для мамы