зовёт меня! Я рванул к ней и уже собрался зайти под струи воды прямо в одежде.
— Сними одежду, балда! — остановила меня она, усмехнувшись.
Дрожащими пальцами я принялся стаскивать спортивный костюм — молния заела, я дёрнул, чуть не порвал, кофта полетела на мокрый кафель, и ткань мгновенно потемнела, пропитавшись водой, прилипла к полу бесформенным комом. Штаны я стащил вместе с трусами, путаясь в штанинах, чуть не упал, схватился за стену — кафель был холодный и скользкий под ладонью, и это прикосновение резко контрастировало с горячей водой, стекавшей по спине.
Через несколько секунд я стоял голый под тёплыми струями воды, чувствуя, как по коже бегут мурашки — то ли от воды, то ли от прохлады, то ли оттого, что оказался голым перед незнакомой девушкой, которая смотрела на меня с той же хитринкой, что и директор в первый день. Вода стекала по моему лицу, по шее, по груди, собиралась на волосах и падала на плечи, и я чувствовал каждую струйку, каждую каплю, каждый поток — как будто кожа стала в десять раз чувствительнее, как будто пар содрал с неё верхний слой, обнажив всё, что было под ним.
Пар обволакивал нас, и в этом пару её тело казалось ещё более мягким, ещё более тёплым, ещё более близким, чем было на самом деле, а звуки стали глуше — вода шумела ровно, и в этом шуме я слышал только своё дыхание, частое, поверхностное, и её дыхание — глубокое, спокойное, будто она делала это каждый день. Девушка, не говоря больше ни слова, обвила руками мою шею — её руки были мокрыми и горячими, и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание, — прижалась всем своим скользким, горячим телом и впилась губами в мои губы влажным, глубоким поцелуем.
Её грудь прижалась к моей груди, её живот — к моему животу, её бёдра — к моим бёдрам, и я почувствовал, как её соски, твёрдые и набухшие, касаются моей кожи, как её мокрые волосы мазнули по моему плечу, оставив влажный след, как её язык, горячий и настойчивый, скользнул в мой рот. Она целовала так, будто знала, что делает, будто вела меня за собой, и я шёл — растерянный, возбуждённый, забывший, где я и зачем сюда пришёл. Вода лилась на нас сверху, стекала по нашим сплетённым телам, и я чувствовал, как её колено медленно поднимается и касается моего бедра, как её рука скользит по моей спине вниз, к пояснице, как её пальцы впиваются в мою кожу, будто она проверяла, настоящий ли я.
По-настоящему я ещё ни разу не целовался. Было несколько неумелых попыток, мимолётных и стеснительных — в лагере, на дискотеке, когда я не знал, куда девать руки и как дышать, когда губы сталкивались неуклюже, а носы мешали друг другу, и всё заканчивалось неловким смехом и отведёнными глазами. А тут — настоящее безумство: игра губ, скольжение языка, нежность и напор одновременно. Она то отстранялась на миллиметр, давая мне вдохнуть, то снова прижималась, углубляя поцелуй, и я чувствовал, как её губы, мягкие и влажные, двигаются по моим, как её язык дразнит, отступает, возвращается. Это было восхитительно — и я, дилетант, отдался этому, позволяя ей вести, ловя ритм, подстраиваясь под него, как когда-то на ковре подстраивался под соперника.
А ощущение её упругого, обнажённого тела, прижатого к моему низу живота, было просто неимоверно возбуждающим — я чувствовал каждый его изгиб, каждую впадинку, каждую точку, где наша кожа соприкасалась, и от этого в голове шумело, а в паху становилось тяжело
Мой друг ремень