На третий месяц я уже не вставала. Лежала на огромной кровати, обложенная подушками, в полумраке, пропахшем травами, которые Он приносил каждый вечер: пахли они мокрым сеном и йодом. Живот был тугой и тяжёлый, и он дышал. Не я им дышала, а он сам, своим ритмом, и мне приходилось подстраиваться, как подстраиваешься под шаг того, кто идёт рядом. По ночам он светился.
Я не знала, выживу ли. Рёбра расходились, и в темноте я слышала, как они поскрипывают — точь-в-точь половицы. Если я умру здесь, думала я, никто не узнает. Никто на свете не знал, где я. Впервые в жизни это не обижало — пугало, но не обижало.
Но Он был рядом. Садился на край кровати, клал ладонь на живот — и живот затихал, как затихает класс, когда входит учитель. Шептал что-то на своём языке. Я не понимала ни слова, и это было лучше любых слов: в незнакомом языке не расслышишь фальши.
И я была счастлива. Я знаю это по почерку: в записях того времени он круглый, как в школьных прописях.
Перед сном я перебирала имена, как когда-то звёзды: Илья, Марк, Север. Ни одно не подходило — я ведь не знала, кто там.
* * *
Когда пришёл срок, тело знало, что делать, раньше меня.
Я не родила — я раскрылась. Боли я не помню. Помню свет: он шёл из меня, и в нём была видна каждая пылинка над кроватью. Помню руку, которая сжимала мою. Помню, что снова пела — ту же песню без слов, что в первую ночь, — только голос был уже не мой: ниже и шире.
А потом появился он. Ребёнок. Нет — существо. Чистый, тяжёлый, как планета, и при этом лёгкий: он не лежал на простыне, а держался над ней на ладонь. Ростом со взрослого мужчину, но без единого угла, без единой резкой линии. Кожа серебристая, как свет в ледяной воде. Глаза тёмные, без белков, и в глубине стояли точки света — так, говорят, со дна колодца видны звёзды среди бела дня. Он посмотрел на меня, и я ушла в этот взгляд с головой, как в омут.
До рассвета он пробыл с нами. Не плакал, не искал грудь — смотрел. Молоко пришло к утру, горячее, распирающее, и я протянула к нему руки. Но края его уже бледнели. Серебро уходило из него в воздух — медленно, как туман с поля.
— Куда? — спросила я.
— Возвращается к звёздам, — сказал Он и сжал мою руку.
Я хотела встать — и не смогла. Хотела закричать — и не закричала: кричать было не на кого. Когда в углу осталось только светлое пятно на обоях, а потом не стало и пятна, я подняла руку и помахала.
«Не маши, — сказала бы бабушка. — Люди подумают — дурочка».
Людей не было на три километра. Я махала, пока не затекло плечо.
Маме, когда она уезжала, я, кажется, не махала. Мне было четыре, и бабушка держала меня за обе руки.
В блокноте я написала: «Первый» — и оставила место для имени, которого не успела придумать. Через час увидела, что заполняю это место цифрами: рост, время. Вес ставить было нечего — он ведь не лежал. Я зачеркнула цифры и написала: «Ушёл на рассвете». Время ставить не стала.
Весь день я прислушивалась к углу, где он был. Ждала звука, которого он ни разу не издал.
* * *
Я выжила. Он ухаживал за мной так, как ухаживают за единственным экземпляром: бережно и с полной уверенностью, что я избранная.
Мокрые игры