Тогда отец подвергает смертельной опасности не только себя, но и всех нас. Ни один дворянин не оставит без ответа нападение на своего гостя, а уж синьор Антонио — тем более!
Но что же делать? Отец меня и слушать не станет. Всё-таки я должна предупредить Джулио. Попытаться отговорить его от этой встречи, пусть мне это и запретили.
Я выглянула в окно. Пеппе уже уезжал. Дождавшись, пока он скроется за поворотом дороги, я бросилась искать Джулио.
Только бы он был ещё здесь!
Слава Господу, был! Увидев меня и заметив мою тревогу, он прервал разговор с Изольдой и отвёл меня чуть подальше.
— Дон Джулио, я прошу, не ходи на эту встречу. Не ходи! Отец почему-то разгневался на тебя, подозревает чёрт знает в чём, хотя ты замечательный. Но я его знаю. Он страшен в гневе. Если ты пойдёшь, я боюсь, что произойдёт непоправимое. Дай мне время!
— Триче, милая, не волнуйся. Ты всё преувеличиваешь. Я и сам давно хотел встретиться с твоим отцом. Даже если он будет гневаться, я смогу его убедить. Поверь мне.
— Ты не понимаешь! С ним будут его люди. Он в бешенстве!
— Триче, мне нечего бояться его людей. У страха глаза велики. Они не причинят мне вреда. Я поговорю с твоим отцом, он обязательно меня выслушает. Вот увидишь.
Пресвятая Дева, какой же он самоуверенный дурак! Он не понимает, не хочет понять, чем ему это грозит. Он не знает ни отца, ни его слуг. Он не слушает меня!
— Триче, я же выслушал тебя. Я понимаю твои опасения. Спасибо, что хочешь помочь. Но и ты пойми меня. Этот разговор важен не только для твоего отца, но и для меня. Я долго думал, подбирал, что сказать. Я сумею объясниться. А что до его людей... Я видел Пеппе. Я ведь не первый раз имею дело с такими, как он. И поверь, знаю, как с ними говорить. Просто доверься мне. Прошу, подожди до утра.
Он ласково улыбнулся, поцеловал меня в лоб и, как ни в чём не бывало, пошёл к своему коню.
Дурак, дурак... Но что же делать?!
И отец, и Джулио велели мне просто сидеть и ждать. Но я не могла. Я знала, что с Джулио должно случиться что-то страшное, непоправимое. Как тут ждать?
Остаток дня прошёл как в тумане. На вечерню я пришла словно пьяная, ничего вокруг не слышала и вдруг, наконец, решилась.
Я выбежала из церкви, провожаемая удивлёнными взглядами, и бросилась прочь. Открыла калитку в монастырской стене — слава святому Калоджеро, я знала, как её отпереть! — и побежала к холму, через рощу и виноградник, туда, куда мне бежать запретили.
Подбежав к воротам винодельни, я отчаянно забарабанила кулаками по створкам.
Изнутри донёсся голос отца:
— Эй, Пеппе! Посмотри, кто там. Только осторожно!
— Отец, это я! Беатриче! Откройте!
Послышался скрежет отодвигаемого засова. Едва створка приоткрылась, я протиснулась в щель и бросилась внутрь.
В помещении царил полумрак. Несколько тусклых фонарей, принесённых людьми отца, бросали на стены длинные тени.
Джулио стоял на коленях перед отцом. Двое отцовских людей, Манко и Кола, держали его за руки, выкручивая их за спину. Лицо и дублет Джулио были в крови.
В центре помещения возвышался массивный винный пресс, высотой в две, а то и три канны: тяжёлая поперечная балка на двух толстых стойках и громадный деревянный винт посередине. В каменном полу вокруг пресса виднелись широкие чаны для сусла.
По сторонам громоздились пустые бочки, корзины, кадки, деревянные лопаты и прочая утварь. В правой стене виднелась узкая дверь, закрытая на засов, а в противоположной, высоко над полом, — заколоченные на
Самые лучшие воспоминания 2