одно, врачебное, из какой-то аптечной инструкции. Произнесла врачебное — и покраснела так, что краска дошла до ключиц.
— Это для врача, — сказал я. — Мне нужно другое.
Я наклонился и сказал ей другое — в ухо, один раз. Она дёрнулась в манжетах сильнее, чем от ремня.
— Ты слышала. Скажи — получишь.
Она молчала долго. Палец мой лежал там, где лежал, и не двигался. Потом она сказала — по слогам, как в первый вечер «спасибо», — и ошиблась в падеже.
— Ещё раз.
Она исправилась. Голос сорвался на последнем слоге. Я дал ей то, что обещал, и она забыла оба языка.
С того вечера падежи у неё вставали на место быстрее, чем по любому учебнику. В остальном её русский менялся незаметно: пропало «ти», а к третьему месяцу она уже не подбирала слова — говорила. Но в десять вечера, у порога кабинета, фразы у неё оставались короткими, как в первый день.
Как-то в среду я спустился на кухню сразу после утреннего звонка и застал её за столом в странной позе: кофе нетронутый, взгляд в стену. Она услышала шаги — выпрямилась, взяла чашку. Но выражение, которое я поймал на долю секунды, было сложным. Усталость от самой себя — такую узнают люди, которые давно с чем-то живут. Я не спросил. Она не объяснила.
Из курса того старого доцента одну вещь я помню до сих пор — усталостную трещину. Металл годами держит нагрузку и ломается от тысячи мелких, ни одна из которых не была опасной. Снаружи трещину не видно. Её слышно: стукнешь по детали, а она вместо звона отвечает дребезгом. В то утро я впервые услышал этот дребезг.
Потом зашумел душ — те же сорок минут.
Через несколько дней дверь её комнаты осталась открытой, и я увидел на тумбочке фотографию в простой рамке. Мальчик лет десяти, тёмные волосы, смеётся, запрокинув голову, ловит что-то — мяч или солнечного зайчика. Я не спросил.
В пятницу вечером она закончила отчёт — бельё, аптека, письмо от соседа про забор — и не замолчала.
— У меня есть сын.
Тем же голосом, каким докладывала про забор. В той же позе, пальцы переплетены.
— Флорин. Одиннадцать. У мама. В Брашов. Я посылаю деньги. Когда могу. Он не знает.
От волнения падежи у неё разъехались, как в первую неделю.
— Чего?
— Что я — здесь. Кто я — теперь.
Она ждала. Я понял чего — и не смог. Кивнуть на это было нельзя, а «хорошо» — тем более. Другого я не умел.
— Иди спать.
Она постояла ещё секунду, потом повернулась и вышла. Шаг был тот же, что на входе. Ничего не легло.
Я остался сидеть. Звонки по средам в семь утра. Мягкость в голосе за дверью. Деньги, которые я первого числа переводил на указанный счёт, и деньги, которые потом уходили в Брашов, — когда она могла. Душ по сорок минут. Всё это было про одно, и только теперь я сложил столбец.
Она сказала мне это, не расплетая пальцев.
Глава 6. Джи
Я начал экспериментировать — осторожно, как экспериментируют с чужим кодом на живом сервере. Как-то раз вошёл в гостиную, где она вытирала пыль, и остановился в дверях. Ничего не говорил. Смотрел. Она почувствовала взгляд спиной: рука с тряпкой замедлилась, потом остановилась. Лопатки под блузкой сошлись и разошлись. Она обернулась. Мы встретились глазами — ресницы у неё дрогнули, один раз, — и она опустила взгляд. Я поправил манжету рубашки. Постоял и вышел. За обедом она пересолила суп — впервые.
В четверг она мыла пол в холле. На коленях, тряпкой, хотя в кладовке стояла швабра: шваброй,
Её первый раз